С Том 3

Вязовский Алексей

Меня здорово качнуло, когда я встал. Если бы не Опанас, наверное, упал бы. Вышли, побрели по больничному коридору. Немцев вроде и немного, но распределились они так, что везде стоят. Погнали нас как скот, подбадривая прикладами. И тут в палате раздались выстрелы: один, два, три. Лежачих добивают. Твари. Кто-то рванул из толпы, но его тут же загнали назад прикладом. И всё это спокойно, будто и вправду не людей гонят.

Где-то вдали тонко завизжала девчонка, захлебываясь в слезах, закричала: «Не-е-е-ет! Не надо-о-о-о!» Оттуда же послышался

глухой удар и крик умолк. Один из конвоиров лениво повернул голову и крикнул: «Что там, Фридрих?». И ответ: «Представляешь, я ее толкнул, а она тут шею сломала». Говорящий это вышел в коридор и продолжил уже из него: «Вот сволочь, а я на нее так надеялся».

Меня здорово штормило, я крепко держался за руку Опанаса. Выстрелы раздавались то с одной, то с другой стороны. Да уж, сам бы я отсюда не выбрался. Силенок бы не хватило. Девчонку-санитарку жалко ужасно, но всё это воспринимается, будто не со мной происходит. Как сон, наверное.

Дальше — хуже только. Во дворе нас согнали в толпу и выходящие из дверей госпиталя конвоиры окружали ее всё плотнее. Впрочем, не всех это остановило. Кто-то рванул прочь, понадеявшись, что в суматохе сможет улизнуть, но выстрел бросил его на землю. Немец подошел и добил его штыком. Видать, чтобы патроны не тратить.

И тут на улицу выбежал врач. Раздетый, в одном халате, из-под которого выглядывали кургузые льняные штаны и легенькие растоптанные туфли. Видать, на ногах приходилось проводить очень много времени и он обулся в удобную обувь, чтобы не так уставать. Порывом ветра у него сдуло с головы колпак и стал виден венчик взъерошенных седых волос вокруг проплешины. Он сразу как-то постарел, стало видно, что, наверное, и в прошлую войну не дома сидел. Врач что-то сказал стоявшему у входа офицеру, но тот отмахнулся от него как от мухи. Тогда доктор повысил голос и я услышал как он по-немецки, путаясь в артиклях и запинаясь от необходимости подбирать слова, закричал:

— Здесь больные и раненые! Много гражданских! Вы не имеете права!

Офицер не дослушал и мотнул подбородком стоящему рядом солдату. Тот коротко замахнулся и ударил доктора в висок прикладом. Упав на землю, врач начал подниматься, не обращая внимания на заливающую его лицо кровь и снова закричал офицеру:

— Как вам не стыдно!

Еще удар прикладом в голову, заставивший его замолчать, но солдат не останавливался и бил до тех пор, пока череп лежащего не треснул. Тогда немец нагнулся и полой докторского халата деловито начал вытирать приклад.

* * *

Сука, сюрприз! Привели нас обратно на площадь перед университетом. И тут были изменения. Яму от взрыва закопали, кое-как замостили, поставили новые трибуны, украшенные траурными лентами. Пригнали кучу охраны. Она была везде — на крышах, в переулках. И… виселицы. Фашисты поставили виселицы. Где-то так с полсотни. Я начал считать, но сбился.

Фашисты согнали на площадь киевлян, поставили нас на колени. Кто-то из раненых не выдержал,

повалился на брусчатку, его тут же добили выстрелом. Жители города под дулами пулеметов затравленно молчали, смотрели в землю.

Потом на трибуну выполз толстый немчик в таких же очочках как у Гиммлера. Вокруг него появились журналисты, начали щелкать фотоаппаратами. Нас тоже засняли. Фашист принялся толкать речь. О победном германском мече, который дважды за столетие завоевывает Украину. О политой кровью киевской земле. О патриотах Германии, которые несли свет варварам и невыученных ошибках прошлого. Рядом стоял такой же пузатый переводчик, который вытирая со лба пот, переводил каждую фразу на корявый русский.

— Чешет как по написанному, даже без бумажки, — Опанас тяжело вздыхает, тоскливо смотрит на виселицы. — Думаешь для нас?

— Тут даже и думать не надо — за Гиммлера посчитаться хотят.

Я посмотрел направо. Вместе с нами на площадь привели пленных командиров. Я увидел несколько майоров, пару полковников и подполковников и даже одного незнакомого генерал-майора. Со своего места я рассмотреть его толком не мог, в глазах всё плыло.

— Украина — не место для романтических экспериментов, — продолжал вещать очкарик. — Непокорные будут уничтожены. Евреи и коммунисты будут уничтожены, их тела сожжены и пепел развеян. Великий германский Райх…

Я попытался разглядеть за трибуной то место, откуда выезжал Голиаф, но сколько не тянул голову, ничего не увидел. Пейзаж прилично изменился, фасад здания частично обвалился, вокруг университета высились горы мусора и щебенки. Интересно, Ильяз уцелел? Смог уйти?

— Приступайте! — толстяк махнул рукой, эсэсовцы схватили сразу с десяток командиров, потащили их к виселицам.

— Вот твари! — Опанас сплюнул кровавой слюной — Мало мы их поубивали. Но хоть помирать не жалко — врезали мы им знатно.

Начал идти мелкий противный снежок, вперемежку с дождем. Я кутаюсь в клифт, мотаю головой. Перед глазами звездочки, меня все еще мутит. Помирать не хочется — только жить нормально начал, обзавелся женой, домом… Как теперь Вера без меня? Найдет другого или будет вдовой? Какие же глупые вопросы лезут в голову перед смертью. Ну что мне до этого в такой момент, кого она найдет… Будет счастлива и ладно.

— Всех не перевешаете! — кричит один из командиров перед тем, как у него выбивают скамейку из-под ног.

Я замечаю в толпе репортеров кинооператора, который снимает экзекуцию на камеру.

— Ну что, давай прощаться, землячок, — вздыхает Опанас — Сейчас нас поведут…

Немцы начали выдергивать из толпы раненых. Люди цеплялись друг за друга, их били прикладами. Вытащили и Опанаса.

— За нас отомстят, земляк! — крикнул я соседу по койке — Слышишь! В Берлине будем!

Под вопли и проклятия, фашисты повесили новую партию наших. Я думал, что теперь потащат и меня, стоящего правофланговым, но оставшихся заставили слушать новую речь фашистов.