С тобой навеки
Шрифт:
— Иди сюда, — тихо говорит он.
Я колеблюсь.
— Аксель, тебе нужно просто поспать…
— Именно поэтому я хочу, чтобы ты подвинулась сюда, — его глаза открыты и удерживают мой взгляд.
— Всего на несколько минут, — говорю я ему.
Он прищуривается, но ничего не говорит.
Я осторожно опускаюсь на спальный мешок рядом с ним. Аксель приподнимает свою руку ровно настолько, чтобы обнять меня за талию. Он подтягивает меня поближе, затем утыкается носом в мои волосы и вдыхает.
И именно так он засыпает, крепко обнимая меня, и моё имя срывается
Глава 26. Аксель
Плейлист: Moses Sumney, Sufjan Stevens — Make Out in My Car
Я просыпаюсь, когда лишь едва-едва светлеет. Палатка всё ещё открыта, Гарри прямо в поле моего зрения, вырубился перед угасающим огнём.
Я медленно поднимаюсь на четвереньки и вздрагиваю из-за своей спины. Состояние до сих пор весьма плохое. Не такое плохое, как вчера вечером, но определённо не хорошее. Наклонившись, я выглядываю ровно настолько, чтобы увидеть Руни, свернувшуюся на диване и натянувшую одеяло до подбородка. Она выглядит такой маленькой и замёрзшей, и от этого в моей груди ревёт желание защитить.
— Руни, — зову я. Мой голос звучит хрипло и низко, как и всегда по утрам.
Её глаза медленно открываются, и Иисусе, это потрясающе — как первый клочок голубого неба, проглянувший после нескольких пасмурных дней. Её глаза останавливаются на мне, и лицо согревает медленная улыбка.
— Привет, — тихо говорит она.
— Подойдёшь сюда? — если бы у меня ещё была гордость, ей грозила бы нешуточная опасность, но её уже не осталось. Она видела, как я грохнулся на пол, а потом полз на корточках из-за повреждённой спины. А потом я Бог весть что наболтал под мышечным релаксантом — эти штуки заставляют меня полностью утратить фильтр между мозгом и языком. Она по сути видела меня в моём худшем состоянии.
Сев, Руни потягивается, и у неё вырывается крошечный писк, заставляющий мир засиять нежно-розовым — яркое пятно цвета в момент рассвета, оттенок румянца на её щеках. Я откидываюсь обратно вглубь палатки и жду её. Я слышу, как она шуршит снаружи, разговаривает со Скуггой, о прибытии которой сообщает позвякивание её игрушки-шарика. Я вижу, как в камин падает новое полено, как рука создаёт достаточно движения воздуха, чтобы уговорить тлеющие угольки вновь заняться маленьким пламенем. Затем в проёме палатки появляется улыбающаяся Руни, идеальная как картина.
Моё сердце сжимается.
— Привет, — повторяет она, забираясь внутрь. Затем протягивает мне нечто маленькое и белое.
— Я принимаю мышечные релаксанты исключительно от боли, Руни. Более сильные штуки меня не интересуют.
Она смеётся.
— Это мятная конфетка, дурачок.
— Аа, — я открываю рот, и она аккуратно кладёт её мне на язык, затем закидывает вторую себе в рот. — Срань Господня, какая ядрёная.
— Я постоянно жую их на занятиях, — выражение её лица слегка меркнет, пока она смотрит на меня, свернувшись на боку и подложив ладони под щёку. — Кстати, о занятиях… Можно кое-что у тебя спросить?
— Конечно.
— Как ты понял, что ты хочешь стать художником? В
Я аккуратно тоже опускаюсь на бок, лицом к ней.
— Это единственное, в чём я был весьма хорош и чем наслаждался достаточно сильно, чтобы мог представить это в качестве своей работы. Как только я понял, что мои работы могут продаваться, я занялся этим. Подумал, что если не получится, то всегда могу заняться строительными работами с Парком и Беннетом, но пока что не пришлось. А как это связано со Стэнфордом?
Она вздыхает, и её взгляд скользит мимо моего плеча туда, где сквозь палатку пробиваются первые лучи рассвета.
— Я не знаю, что делать с юрфаком.
Я смотрю на нее, на её светлые волосы, распушившиеся и слегка напоминающие птичье гнездо, на складку от подушки на щеке. Я прослеживаю эту линию до её подбородка.
— А что ощущается правильным?
— Не знаю, — тихо говорит она. — Поэтому всё так сложно. Я не знаю… а обычно я всегда знаю. Иногда я говорю себе, что вернувшись, могу попытаться делать всё более здраво, более сбалансированно. В другие разы я твержу себе, что мне лучше двинуться дальше и выбрать что-то, более совместимое с моими проблемами со здоровьем, что-то удалённое или с гибким графиком, который можно подстроить под периоды, когда я дома и застряла в туалете.
— Ты разберёшься, — тихо говорю я ей. — Знаю, это сложно, потому что ты хочешь чувствовать уверенность в своём выборе, но может, это одна из тех вещей, которые надо выяснить научным путём — путём проб и ошибок, — на ум приходят слова Вигго, и я повторяю их руки. — Ты не узнаешь, пока не попробуешь.
Эти слова повисают между нами. А может, они задерживаются лишь в моих мыслях. Потому что я никогда прежде не делал этого. Не любил никого так, как люблю её. Не любил так сильно, что хочется отдать ей всё, защитить её от всего, и любить её всеми частями себя, какими только возможно. Я не знаю, как это сделать, и способен ли я, но я не узнаю, пока не попробую.
Руни слегка улыбается.
— Ты прав. Извини, что загналась. Я тут устроила экзистенциальный кризис, хотя мы даже ещё не выпили кофе. Мне стоит сварить кофе, да? — она начинает вставать, но я кладу ладонь на её талию и крепко обнимаю.
— Руни, — я притягиваю её к себе. — Я не хочу кофе. Мне нравится слушать, как ты размышляешь и говоришь.
Её улыбка возвращается, и она льнёт поближе ко мне.
— Спасибо.
Я заправляю прядь волос за её ухо и целую в лоб.
— Ты можешь сварить кофе, если правда хочешь.
— Нет, — она качает головой, затем наклоняется и целует меня в шею. — Нет, мне нормально. Но я больше не хочу говорить про учёбу. Я не хочу, чтобы беспокойство отнимало моё счастье сейчас.
Я провожу пальцами по её волосам, упиваясь мягкостью, нежно массируя её скальп. Она закрывает глаза и вздыхает. Я наблюдаю, пока прикасаюсь к ней, и нас окружает убаюкивающее потрескивание огня. В палатке тепло, и мой дом как будто заполнен солнечным светом, не просто потому, что горит огонь, и на горизонте поднимается солнце, а потому что Руни здесь, прямо со мной.