С тобой навеки
Шрифт:
Вздохнув, я бросаю на него взгляд, но его глаза закрыты, и если он чувствует, что я смотрю на него, то не показывает этого.
— Да многое изменилось. Отчасти мой характер — я очень азартно соревнуюсь сама с собой и стремлюсь к достижениям. Отчасти моя семейная жизнь.
— Твоя семейная жизнь?
— Брак моих родителей был не самым крепким. Много напряжения и ссор шёпотом на кухне, пока они думали, что я занимаюсь, смотрю телевизор или уже легла в кровать наверху. Однажды ночью я спустилась попить воды, и как раз когда я собиралась войти на кухню…
В моём горле встает ком, когда я вспоминаю
Выдёргивая себя из воспоминания и проглатывая комок слёз, я как никогда благодарна за тихий нрав Акселя, за его терпеливое молчание. Он не подталкивает меня, не давит. Он просто забирает у меня коробочку сока и переплетает наши руки.
— Мои родители ссорились, — говорю я ему. — И я подслушала то, что не должна была. Оказывается, я результат незапланированной беременности от интрижки, которую они закрутили, пока вместе работали над фильмом.
Аксель молчит, но он слушает. Я чувствую его внимание, его присутствие, пока он наблюдает за мной и нежно водит большим пальцем по моей ладони.
Натянув свою улыбку «я в порядке», я объясняю:
— Услышав, что я была ошибкой, я хотела доказать, что я стоила всех этих проблем. Я думала, что может, если я сделаю всё правильно, если получу лучшие отметки и самые высокие баллы, они не будут воспринимать меня так и станут счастливее. Они осознают, что приняли верное решение, родив меня и поженившись, а потом они снова влюбятся, и мы наконец-то станем близкой, счастливой семьёй.
Я пожимаю плечами, моргая и глядя в потолок, чтобы слёзы, от которых всё расплывается, не пролились из моих глаз.
— Так что я погрузилась в это. И к тому моменту, когда я поняла, что это не сработает, я уже выпустилась с отличием и получила академико-спортивную стипендию до последнего курса. И пока моя семья будто разваливалась на куски, я укрепляла себя достижениями. Основная специальность — биохимия, вторичная специальность — государственно-муниципальное управление. Поступила в Стэнфорд на юрфак. Думала, что нашла карьеру, которая несёт в себе некий смысл и не создаст слишком сильной нагрузки на моё тело. И все эти усилия подарили мне маму, которая живет в Итали, папу, который женат на своей работе, и лекарства, чтобы справиться с той ценой, которую моё тело заплатило за весь этот стресс. Я знаю, что они сделали всё возможное, и что они по-своему любят меня. Но иногда люди любят тебя на максимум своих возможностей, но этого всё равно недостаточно.
В воздухе повисает молчание. Мои щеки горят, пока я перевариваю всё, что я сказала, и как долго я говорила. Всё, что я сдерживала годами, просто хлынуло наружу.
Аксель по-прежнему тихий, задумчиво хмурится. Он сжимает мою ладонь. А потом медленно привлекает к себе так, что моя голова ложится на его плечо.
— Ты далеко не ошибка, — говорит он. — Ты же знаешь это, верно?
Я киваю и вдыхаю чистый, успокаивающий запах кедрового дерева и шалфея, согревающий его кожу.
— Да, я знаю.
— Вот и хорошо, — Аксель снова закрывает глаза и кладёт
Когда она уходит, на сей раз оставив пакетик безглютеновых крендельков на соприкасающихся подлокотниках наших кресел, Аксель запускает руку в свой задний карман и достаёт маленькую книжку. На обложке изображены мужчина и женщина в одеждах эпохи Регентства, сцепившиеся в пылком объятии.
— Читаешь исторические романы? — спрашиваю я у него.
Аксель открывает пакетик крендельков и подносит один к моему рту.
— Это мой брат виноват. Вигго забил мою библиотеку мрачными герцогами и дерзкими синими чулками.
Я улыбаюсь, когда он кладёт кренделёк мне на язык.
— Ты собирался читать его, пока ждёшь меня?
Он кивает.
— Этот роман неплох.
Я снова устраиваюсь на его плече и жую свой кренделёк.
— Можешь почитать мне. Если хочешь.
— Если ты пообещаешь никогда не говорить Вигго, что я действительно получаю от них удовольствие.
— Обещаю. А почему?
— Потому что если он узнает, то будет невыносимо самодовольным, — прочистив горло, Аксель открывает книгу (не там, где он загнул уголок страницы, а в самом начале), затем делает паузу и скармливает мне ещё один кренделёк. — А теперь готовься. Я потрясающе изображаю английский акцент.
***
Я начинаю гадать, может, Аксель не столько мрачный, сколько открывающийся постепенно. И может, когда он открывается кому-то, это заставляет его слегка паниковать.
Потому что переход от молчаливого гиганта, с которым я поверхностно знакома, к внимательному, заботливому парню, за которого я вышла замуж и с которым сроднилась на почве обдолбанного распорядителя церемонии, сногсшибательного заката и фобии игл, и обратно к серьёзному тихому мужчине, везущему меня домой — это прямо ночь и день… и снова ночь. Как будто едва начав открываться мне, он захлопнулся обратно.
Последние две недели он был недосягаемым. Я ожидала этого. Я тоже нуждалась в расстоянии между ними. Мне совсем не нужно было поддаваться своим пошлым мыслишкам о нём и чуть не воплощать их в жизнь, чёрт возьми. И мне не стоит так близко к сердцу воспринимать то, что он опять отстраняется.
Но я так падка на того Акселя, который держал меня за руку и продолжал кормить меня безглютеновыми крендельками. Который читал исторический роман, изображая разные голоса, отчего я так хохотала, что на нас даже покосились медсестры. Мы хором извинились, и у меня возникло то чувство «мы-вместе-против-всего-мира», как в день нашей свадьбы.
Это заставляет меня гадать, что может потребоваться, чтобы стать его другом. Просто другом, конечно же.
Но нужно действовать деликатно с тем, кто явно сторонится близости, который говорит вещи в духе «я не тот человек, на которого можно рассчитывать в том, что я тебя подхвачу», который не даёт кличку псу, хотя явно любит, и этот пёс явно его; который не хочет, чтобы у пса были от него ожидания. Так что я говорю себе не разочаровываться, когда Аксель везёт нас обратно в сгущающемся молчании и с хмурой гримасой.