Рыцари пятого океана
Шрифт:
В первый день стороной прошел один Р-5, но пас не заметил. Мы изнывали от жары, а когда солнце скрылось, стало совсем прохладно. Ночевали в самолете. В горах всю ночь противно выли шакалы, но близко к машине подходить боялись.
На другой день, обжигая руки о раскаленный металл, попытались помочь экипажу найти неисправность в моторах. Ведь не случайно же они отказам? Есть какая-то причина. Копались часа два, но ничего не нашли. Механик Котов бросил ключ на песок, выругался.
— Подождем до вечера. Сейчас
И действительно, жара стояла невыносимая. Хотелось пить. А воды остался один термос. Надо беречь. Кто знает, сколько еще мы просидим в этих раскаленных песках? Установили строгую норму: три глотка в день на человека. Воду в радиаторах самолета пока не трогали. Это неприкосновенный запас. Вода — жизнь. Не станет ее — «совсем — совсем плох будит», сказал бы сейчас наш китайский друг Мустафа.
Кругом тишина. Кажется, все живое вымерло. Хоть бы какой-нибудь звук услышать, и то легче бы стало на душе.
— Где же ваша трасса? — спрашивает у Коршунова Пушкин.
— Здесь, здесь, товарищ начальник, — пытается шутить летчик и тычет пальцем в раскаленное небо. — Только, видать, ее солнышком растопило.
Котов лег на спину и стал внимательно прислушиваться: вдруг раздастся шум мотора? Тогда падо поджигать смоченный в бензине и соляровом масле чехол, чтобы дымом привлечь к себе внимание пролетающего летчика.
Но вот солнце уже скрылось за зубцами гор, а ни один самолет так и не появился. И снова доносится над рывный вой шакалов, а над головой горят безучастные к людям крупные звезды.
На третий день в знойном мареве мы увидели три, величиной со спичечную коробку, автомашины. Были они от нас на расстоянии десяти — двенадцати километров. А может быть, это просто показалось?
— Машины, машины! — захлопал в ладоши Маглич и бросился в их сторону. За последние два дня он стал неузнаваемым: смотрит на всех рассеянным, отсутствующим взглядом, говорит что-то бессвязное.
— Да замолчи ты наконец! — злился Пушкин и для большей острастки грозил кулаком.
И вот сейчас Маглич, сбросив ботинки, босиком побежал к машинам:
— Эге, подождите!
Мы кинулись остановить его, но куда там! Обжигая ступни, Маглич прыгал, словно кенгуру, и вскоре скрылся за песчаным холмом. Эх, пропал, думаем, человек. Но нет. С машин — нам не показалось, это были действительно они — его заметили, а может быть, внимание людей привлек дым нашего костра. Вскоре вездеходы подъехали к самолету. В кузове одного из них лежал Маглич. Ноги его покрылись от ожогов волдырями, но он этого не замечал и как ребенок смеялся. Парень не выдержал психического напряжения. В Москве пришлось уложить его в больницу.
Мы были несказанно рады появлению автомашин.
— Как вы здесь оказались? — спрашиваем у водителей.
— Хотели спасти таких же, как вы, бедолаг. Только напрасно. Самолет
Позже я узнал, что в этой катастрофе погиб инженер ВВС Павлов.
Бросить свой самолет без надзора мы, конечно, не могли. Коршунов решил оставить около него механика Котова. Дал ему оружие, продовольствие, весь оставшийся запас воды и сказал:
— Завтра будет помощь.
К вечеру вездеходы доставили нас на аэродром Хами. Там уже знали, что из Ланьчжоу два дня назад вылетел ТБ-1, но не имели представления, куда он мог запропаститься.
— Искать вас собирались завтра, — доложил начальник базы, обслуживающей аэродром. — Вон и самолет уже стоит наготове.
— Хороша же у вас оперативность, — упрекнули мы руководителя. — Искать через три дня. А если бы мы потерпели катастрофу, тогда как?
— Поверьте, у нас не было самолета, — оправдывался он. — И этот отремонтировали кое-как, на скорую руку.
В Хами мне вручили телефонограмму от «хозяина», как мы тогда называли наркома обороны К. Е. Ворошилова. В ней предписывалось не задерживаться в Алма-Ате, немедленно вылетать самолетом Си-47, который привел шеф — пилот С. М. Буденного Василий Сергеевич Лебедев.
Расстояние от Алма — Аты до Москвы немалое. Запас горючего и скорость самолетов были тогда не так велики, как у современных лайнеров, поэтому по пути пришлось несколько раз приземляться. На промежуточных аэродромах мы прежде всего скупали в киосках Союзпечати буквально все свежие газеты и журналы, имевшиеся в продаже. Мы так соскучились по родному слову, что любая заметка, в которой рассказывалось о жизни страны, радовала нас. Ведь в Китай советские газеты приходили через месяц со дня выхода, а то и позднее, и, конечно же, сообщения утрачивали свою актуальность…
И вот она, Москва, с широкими улицами, нарядными площадями, золотыми шпилями церквей и громадами зданий. Я дышу полной грудью, улыбаюсь весеннему солнцу, ошалело осматриваюсь вокруг. На Центральном аэродроме мне довелось бывать не раз, но сейчас он показался мне каким-то особенно нарядным и прихорошенным.
Лебедев понимал мое состояние и не приставал ни с какими расспросами. Поинтересовался только одним:
— На машине поедете?
— Пешком, только пешком, Василий Сергеевич. А вещи пусть отвезут.
Взяв с собой маленький чемоданчик с документами, я торопливо направился к воротам аэродрома. Хотелось скорее выйти, смешаться с толпой, услышать московский, родной говор. Нет другого более светлого и радостного чувства, которое рождается, когда человек после долгой разлуки снова оказывается на своей земле.
На следующий день звоню в Политическое управление Красной Армии. Докладываю:
— Рытов из командировки прибыл.
— Рытов? — переспросил незнакомый голос. — Хорошо. Пропуск будет заказан.