Рыбья кость
Шрифт:
— Ваш рейтинг…
Да какая разница, что там с ее рейтингом.
— Вам присвоено достижение — лучшая акция квартала… «Золотая оса».
— Мне жаль, — вдруг сказал Аби, и голос его действительно был печален.
Марш заметила, как покраснел, слился с воротником огонек на воротнике.
На платформе стояла тишина — такая же густая и раскаленная, как недавний гул.
«Несправедливо, — подумала Марш, поднимая взгляд к высокому мерцающему небу. — Акция была на сотню золотых ос».
Эпилог. Зеленый огонек
При условьи, что оплачешь
Мою судьбу, возьми мои
Шекспир, "Король Лир"
Бесси стояла перед незнакомой дверью, и ей хотелось убежать. Вернуться домой, лечь под одеяло, и больше ни о чем не думать.
Но у нее не получалось. И она обещала Марш.
А как жалко, что у Аби больше нельзя ничего спрашивать. Как он мог так, Аби ведь всегда, всегда был хорошим!
Бесси нахмурилась и еще раз помахала ладонью перед датчиком. Ну что такое, она даже забыла, как зовут человека, к которому ее Марш послала, хорошо она адрес написала! Можно было в записку подглядеть, но подглядывать нехорошо. Или у Аби спросить, но с Аби она больше не разговаривала.
Дверь с шорохом открылась. На пороге стоял совсем старенький дедушка в серебристо-лиловом халате, и Бесси почти забыла, что ей было грустно.
А он прислушался к чему-то — ну точно, ему Аби что-то говорит! — слегка нахмурился, а потом улыбнулся ей, так по-хорошему, по-доброму, что ей сразу стало стыдно.
— Извините! — пробормотала она. — Вы извините… пожалуйста…
— За что, солнышко? — удивился старичок. — Ты к кому пришла?
— Я не помню, как вас зовут, — расстроенно призналась она. — Я куртку вашу уронила… с платформы…
— Куртку?.. — нахмурился он. — Меня зовут Леопольд Вассер. Ты пришла ко мне?
— Да-да! — на мгновение обрадовалась Бесси.
А потом вспомнила, как Марш совала ей карманы бумажки, одну в правый, другую в левый. И пальцы у нее были быстрые и холодные, а лицо сосредоточенное такое, как будто она очень-очень важное что-то делает.
«Бесси, ты слушаешь? Меня слушаешь, не Аби? Не как муха жужжит? Хорошо. Мы сейчас выйдем в коридор — помнишь, зачем? Хорошо. Если со мной что-нибудь случится… ну что-нибудь. Да, нехорошее. Нет, не болею. Бесси! У тебя в правом кармане записка, и в левом записка, помнишь, ты носила записки? Да, надо еще отнести. Адрес я на бумажке написала и тебе в профиль отправила… ты не забудешь? И не перепутаешь кому какую? Бесси, это очень важно… И вот куртку держи, тоже ему отдашь…»
— Я вам вот… принесла… — всхлипнула она, дрожащей рукой протягивая Леопольду письмо. — М-м-марш… сказала, чтобы я вам сказала… сказала… что я «хоть кто-то»…
И снова расплакалась, хотя обещала себе, что больше не будет плакать на людях. И вообще она уже устала плакать, и этот дедушка Леопольд, кажется, тоже очень расстроился, но как же иначе! Он точно был хороший, не мог не расстроиться.
И ему, наверное, тоже было жалко Марш.
Она же ее спасла! За что ее убили?!
— Тебя зовут Бесси? — позвал Леопольд. — Куртка мне все равно не нравилась. Правда, плохая была куртка, никуда не годная. Заходи скорее, сейчас соседи выйдут и решат, что я тебя обижаю. Заходи, у меня… остался хороший чай.
Бесси вытерла слезы и подняла взгляд. Леопольд был совсем, совсем расстроенный и такой старенький, а она слышала, что старым нельзя расстраиваться.
Вот Рихард Гершелл расстроился
Она дотронулась до его ладони и переступила порог. Леопольд сжал ее пальцы — теплая-теплая была у него была рука! — и закрыл за ней дверь.
…
Знаете, глупо как-то получилось. Мы же все друг другу не желали зла — наверное, даже Рихард Гершелл делал свою работу и не смог вовремя остановиться. Я все равно буду его ненавидеть, потому что работа — совсем не оправдание для подлости, но может он просто не понял, что такое подлость?
А это тоже не оправдание, но… вы ведь его не ненавидите. Вот о чем я должна была спросить и о чем теперь жалею — почему не спросила, как вы можете его не ненавидеть?
Я помню, что вы сказали, что не можете помочь всем, но можете «хоть кому-то». Я теперь «все». Освальд сказал «мы», я ему наврала, что никакого «мы» не бывает, но теперь «я» — это «мы», все остальные. Все, кто не «хоть кто-то».
Глупости какие-то, Леопольд. А знаете, я все-таки придумала, как вам помочь. План на сотню золотых ос!
Я помогла? Хочу верить, что помогла. Не волнуйтесь, я ничего никому не вырезала.
Я помню, что в прошлый раз вы посчитали себя виноватым в том, что со мной случилось, и еще говорили про страшную ошибку, и что вы не могли помочь. Но теперь-то вы не мой врач, и, хоть я и хочу считать вас своим другом, но вы правы — ваша болезнь не мое дело, а моя — не ваше. А значит, вы ни в чем не виноваты. И ничего мне не должны. И все-таки, если вам не будет трудно — поговорите с девочкой, которая принесла записку.
Ей нужно рассказать про рейтинги. Я слушать уже не могу, что она плохой человек.
Мне правда и не придется.
Может, вы послушаете?
Спасибо вам, Леопольд. И простите меня, я действительно хотела, как лучше.
…
Первые полгода в Среднем Эддаберге Рихард почти не помнил. Он шатался по своему огромному дому, а потом шел шататься в огромный парк у себя под окнами.
Настоящий парк, не пустырь с трансляторами, из которых росли голограммы-деревья и распылителями, которые плевались ароматизатором «лес». Рихард сначала даже не верил, что парк действительно есть, но там жили птицы. И они гадили. Почему-то это окончательно убедило его в реальности происходящего.
Виртуальные птицы никогда не гадили.
Но это имело удивительно мало значения. Для Рихарда был целый город, полный домов из кофейного и кремового кирпича, домов с десятками и сотнями окон, отражающих свет.
Улицы, на которых росли цветы. Их сажали сосредоточенные люди в синих комбинезонах, и Рихарду казалось, что эти люди ничего не знают про страдания.
… если бы у него осталась работа. Если бы у него только осталась работа, а не социальное пособие и запрет на профессиональную деятельность! Тогда он мог бы ни о чем не думать и крепко спать по ночам.