Рыбья кость
Шрифт:
— Почему цветы-то? — тихо спросил он у холодного стекла оранжереи. — Ты же мог что угодно придумать. Почему не смотреть эфиры, не лампочки на алтарях зажигать? Можно еще копать траншеи. Или жарить тосты, но тебе приспичило говорить именно о цветах.
Леопольд не мог ему ответить. Может, он никому уже не мог ответить.
«Неудивительно, что он сейчас вспомнился», — думал Рихард, раскладывая вешалку-манекен прямо на улице.
Как глупо. Чудовищно глупо. Вот бы никто не увидел.
Он раздевался быстро, чтобы не передумать, и о Леопольде больше не вспоминал. Костюм на вешалке остался напитываться холодным
Можно было скомандовать Аби, чтобы связался с лаборами-садовниками. Чтобы они включили свет, чтобы услужливая модификация Аби с приятным женским голосом объяснила ему, какая лопата для чего нужна и как вообще-то говоря полагается сажать цветы, чтобы не стать человеком, который страдает ерундой. Но Рихард совсем не хотел делить спонтанную полуночную глупость с Аби и его модификациями. Даже если у них приятные женские голоса.
Рихард наконец-то зашел в оранжерею, но не спешил закрывать дверь. От входа тянуло холодом, но запах внутри был совсем не таким, как днем. Запах был тяжелый, маслянистый и почему-то казался мертвым.
Точно, так пахли мертвые цветы, забытые в вазах.
— Ну, что я говорил, — мрачно усмехнулся Рихард, все-таки закрывая дверь. — Ты и здесь оказался неправ.
О чем он там думал, пока ночной воздух не выстудил все идиотские мысли?
Ах да, о том, что совсем не удивительно, что ему вспомнился именно Леопольд. У него могло быть все то же, что у Рихарда, и даже больше. Сейчас самое время о нем вспомнить — история Леопольда даже лучше паранойи помогала думать о том, чего он добился.
Но его неотвязно преследовало чувство, что призрак Леопольда появился в его жизни раньше.
Надписи на стенах, а на подоконниках — зигзаги, нарисованные аэрографом. Похожие на зубы, на зубы и больше ни на что.
Стоило все-таки позволить Аби анализировать биометрику. Может, из кучи несвязных материалов он все-таки смог бы достать ответ, но правда была в том, что на самом деле Рихард очень не хотел знать правду о пожарах, подбирающихся к «Саду».
Он должен был, обязан был ее знать, но отчего-то не хотел. В конце концов, он опросил всех пациентов, даже тех, кому уже не положено было посещение исповедальни. Сделал, что мог. Не нужно взваливать на себя больше — однажды не сможешь ни унести, ни сдвинуться с места.
Рихард поймал себя на том, что сомнамбулически шатается по дорожкам, скользя невидящим взглядом по темным листьям.
Усмехнувшись, он опустился на колени рядом с ближайшим ящиком с землей, в котором ничего не росло. Ростки — и какая разница чего — спали под стеклянной коркой защитного купола. Можно дотянуться. Открыть, забрать ростки и опустить их в землю.
И они прорастут.
Рихард снял перчатки, забыв даже подумать о том, что ему нужны чистые руки. Вытащил рыхлый разлагаемый контейнер и наконец-то почувствовал запах живых цветов.
…
Марш спустилась в одну из лавок на улице, из тех, что лепились к кварталу как ракушки к днищу корабля. Она ошеломленно щурилась от блеска витрин и все пыталась вспомнить, когда покупала что-нибудь для себя. Для удовольствия, просто потому что хотелось. Может, иногда еду в палатках
Она стояла, уткнувшись в электронное табло и мерно стучала по нему пальцем, увеличивая количество позиций. Чай, кофе, сыр и хлеб, в котором есть мука. Какие-то банки, какие-то цветные упаковки — она выбирала то, что может долго храниться, но сама не могла понять, зачем. Теперь-то она может возить покупки хоть каждый день.
Хорошо, что она пошла на Стравки. Можно даже еще сходить, наверняка ее пустят — им тоже хотелось зрелищ, а она больше не будет увлекаться. Она это точно знала, ведь теперь все по-другому.
И впервые за столько лет «по-другому» — это хорошо.
Хорошо?
В лавке никого не было, только камеры вились у не надо головой и заглядывали через плечо. Потому что сейчас глубокая ночь и никому не нужен настоящий хлеб и хороший чай.
А утром. Утром ей нужно быть дома, чтобы отдать сигнал своим паучкам. Это были особенные паучки, сложнее всех предыдущих — они тянули энергию из всех приборов, какие находили в помещении, им не нужна была ветошь и контейнеры с горючим, кроме концентрата под монограммой. Марш берегла их для особого случая, никогда таких не использовала, чтобы ее нельзя было поймать, но теперь-то все было иначе. Наступал особенный день, кульминация.
Но нужна ли она теперь?
— Три дня назад был завоз яиц, — робко прочирикал автомат.
— Настоящих или в порошке?
— Имитированных, — доложил автомат. — Двойная гелевая пленка сохраняет продукт лучше, чем натуральная скорлупа…
— Заткнись, — попросила Марш.
Но добавила три лотка с имитированными яйцами в список.
Пакеты с покупками уже перестали помещаться на платформу доставщика, а Марш все смотрела на белый экран, с которого безумно улыбался шоколадный заяц в белом воротнике. Добавляла что-то в список, уже не понимая, что и зачем. Шуршащие яркие упаковки никак не могли заполнить звенящую пустоту в голове.
С трудом заставив себя остановиться, Марш не глядя оплатила заказ, но от экрана не отошла. Черное стекло погасшего экрана отражало голубые блики ее повязки.
Надо же, ей, оказывается, все еще было холодно.
— Алкоголь, — скомандовала она погасшему экрану. — Что-нибудь без ароматизаторов… да, и без красителей… ну водка и водка. Не на платформу! Мне.
Такая глупость.
Зубы стучали о пластиковое горлышко.
Ввалилась ночью к пожилому человеку порыдать у него на полу. Решила, что у него нет света, ну конечно, почему еще в комнате может быть темно, и взгляд-то у него какой-то не такой, тут точно что-то не так. Уж точно это не потому что Леопольд лег спать, не дожидаясь, пока она осчастливит его своей истерикой.
Ее отражение виновато хихикнуло, смазав голубое пятно.
А все же это была хорошая пустота. В этой пустоте она ни в чем не была виновата, а Леопольд был жив, и теперь у него даже будет чай.
…
Бесси не спалось. Почему-то в комнате было так душно, словно еще и вентиляция забилась. Бесси ворочалась почти час, думая, стоит ли жаловаться Марш, чтобы она со всеми поругалась и не решаясь спросить у Аби, чтобы не узнать, что Марш все-таки надо с кем-то ругаться.
Может, если оставлять дверь открытой — воздуха будет больше?