Рыбья кость
Шрифт:
Ему показалось, что она вздрогнула. Показалось, что на долю секунды спала пленка, и что вот-вот ее лицо, которому смерть оставила снисходительно-отстраненное выражение, вновь перекосит бешеной злобой. Рихард представил, как она открывает рот, и из него вырываются частые голубые пузыри. Как щерятся иглы на ее спине, и теперь это вовсе не иглы, а настоящий гребень, продолжение позвоночника, как у морского чудовища из мутных колб в старом музее.
Она бы билась о стекло, в попытке вцепиться ему в горло. Ненавидела бы его, может
Рихард был бы так рад. Так рад, что Марш Арто осталась жива, и он может сказать ей, какая же она дрянь. И тогда не будет красного пальто, заходящейся истерическим оранжевым светом лампочки на ее воротнике, тяжелого воя приближающегося аэробуса, растерянных лиц. Жадного воодушевления в глазах людей, увидевших, как другой человек совершает Настоящий Поступок.
Удивительно, как мало они знали об этом поступке. Как мало он знал.
Рихард погладил острый край прозрачной пластины с данными.
Что она слышала перед смертью? Что сказал ей Аби?
О чем она думала?
Какого цвета были ее глаза? На свежих записях она в красной линзе. А какие были раньше — он не мог вспомнить.
Ей было страшно? Хотя бы в последнюю секунду она вела себя как человек? На записи было не разобрать.
— Марш? — тихо позвал он.
И в эту секунду Рихард был уверен, что женщина в голубом растворе оживет.
Марш не двигалась. Только саламандра — красноглазая и золотая — кольцом обвила пустую глазницу.
Глава 1. Теперь слышите, как поём?
Так могла начаться только хорошая история. С паучка, который карабкается по бетонной стене, тянет за собой тонкий провод-паутинку. С крошечных стяжек. Искр, красных в синей темноте — они вспыхивали, когда паучок поворачивал.
Марш следила за гаснущими искрами, и ей казалось, что они продолжают гореть.
Она видела весь узор — сама его составила. Собрала и запрограммировала паучка, своего маленького смертника, даже нарисовала ему на спинке букву «М». Это значило «Марш», но ей нравилось думать, что это еще значит «мама».
У Марш бывали приступы сентиментальности, и они всегда заканчивались именно так.
Искорка вспыхнула у черной оконной рамы. Сейчас паучок должен был повернуть влево.
Все было подернуто серо-голубой дымкой — барахлила дешевая снимающая повязка, заменяющая ей глаз. Давно нужно было починить, но даже этот голубой блюр не мог испортить предвкушения.
Это был старый дом, и он ужасно нравился Марш. Такой нелепый — восемь этажей, покосившаяся треугольная крыша, квадратные окна. Словно его нарисовал ребенок, желтыми мелками прямо на черноте пустыря. А вокруг — электробашни в черных коконах кабелей, гудящие и потрескивающие навязчивым фоном. Вокруг — обглоданные временем и людским равнодушием остовы зданий, сплошь обломки, обрывки и гнутая арматура.
И среди этой разрухи — такое чудо.
Сейчас такого не
Вообще-то Марш не обязательно было здесь стоять. Не нужно было слушать, как ветер свистит на пустыре у нее за спиной. Как он проходит сквозь решетки ржавой арматуры, как забивается в трещины в бетонных плитах. Не нужно слушать, как вой превращается в визг, когда ветер влетает в разбитые окна, но все равно вязнет в гуле электробашен.
Не нужно вдыхать этот запах, пробивающийся сквозь надетую под маску балаклаву — остывшего бетона, ржавчины, сухой земли и маслянистого горючего.
Не нужно — но Марш очень хотелось здесь стоять.
Она обернулась. Освальд стоял, натянув шапку на рыжие кудри. Марш поморщилась, и промерзший пластик маски коснулся кожи там, где лицо не было закрыто черной тканью. Она пришла, чтобы получить удовольствие от проделанной работы и предстоящей акции, то Освальд исполнял ритуал. Наказывал себя — и она никак не могла понять, за что.
Вспыхнула еще одна искра, почти под самой крышей.
— Надо еще отойти, — угрюмо сказала Марш, опустив приближающую пластинку — прозрачный экранчик, позволяющий наблюдать с крыши соседнего здания.
— Думаешь, будет волна? — спросил Освальд, сильнее натягивая шапку.
Он выглядел глупо. Освальд всегда выглядел глупо, но сейчас это было опасно. Что если сейчас в небе летает чей-нибудь снимающий дрон? Какой-нибудь девчонки, которая любит снимать развалины для конвента с атмосферными локациями?
Освальд ссутулился и спрятал руки в карманы. Вид у него был жалкий, и от того, что маской он выбрал черный зубастый клюв, Освальд выглядел только глупее.
— Я знаю, какая будет волна, — наконец сказала Марш. Она выбрала белое кукольное лицо, изуродованное черным швом широкой улыбки. — Я не боюсь. А ты, если хочешь…
Она замолчала. Вспыхнула синяя искра. Часто замигала, а затем погасла.
Марш закрыла глаза и стала считать уходящие секунды.
Семь. Десять.
Красным вспыхнули все стяжки.
Четырнадцать.
— Там точно никого нет? — простонал у нее за спиной Освальд.
Марш открыла глаза и улыбнулась.
Шестнадцать.
Улыбнулась шире, почти до боли. Она знала, что сейчас в подвале дома, на влажно блестящем полу растекаются призрачные радужные пятна.
Двадцать.
Наконец, искры, которых она не могла видеть, потекли по проводам, неслышно затрещали в стяжках. В этот момент пятна там, в подвале, стали темнеть, задрожали и заметались — во что вгрызться невидимыми зубами, что превратить в чистый рыжий свет? Пойдет даже самое безыскусное, уродливое — ветошь и обломки мебели, которые Марш натащила еще вчера.