Рядом с нами

Нариньяни Семен Давыдович

— Слышали?..

— Ну, что еще?

— Говорят, с нового года отменяются отпуска.

— Какие?

— Трудовые.

— Зачем?

— Говорят, в Америке нет и у нас не будет

— То, что в Америке нет отпусков, оплачиваемых государством, — это правда, а зачем отменять отпуска у нас, не понимаю.

— Так ведь мы же соревнуемся с Америкой?

— Соревнуемся по производству молока и мяса, а не по производству законов. Законы у нас в стране были и остаются социалистическими.

— Значит, отпуска не отменяются?

— Ну,

конечно, нет!

Газеты каждый день печатают предновогодние рапорты о досрочном выполнении производственных планов краями, областями, целыми республиками. ТАСС передает по радио сообщение ЦСУ об огромном перевыполнении плана выпуска мясных, молочных и колбасных изделий. А эти по-прежнему слушают не ТАСС, а сообщения ОТС.

— Слышали про молоко и масло?

— А что именно?

— Дефицит.

Рабочий Бухвостов пишет нам из Михайловки. День назад Бухвостов дал жене денег и сказал:

— Приготовь к встрече Нового года хороший стол. Чтобы в центре красовался жареный гусь с яблоками, а вокруг вино, закусочки.

Жена отправилась по магазинам, но вместо гуся она купила два мешка соли.

— Зачем нам эти мешки? — удивился муж.

— Про запас. Говорят, с нового года соль будут давать только по карточкам.

— Да кто говорит?

А источник этой информации — все тот же злополучный ОТС — "Одна тетка сказала".

Рабочий Бухвостов возмущен. Он требует серьезного наказания для сочинителей небылиц.

"Они же и впредь могут распространять всякие вздорные сообщения", — пишет Бухвостов.

Наказывать слухачей, конечно, нужно, но только злостных. Людей же доверчивых к полушепоту, таких, как жена Бухвостова, нужно не наказывать, а воспитывать.

Что касается вопроса, как быть со вздорными сообщениями, если-де они объявятся в дальнейшем, то ответ остается прежним. В дальнейшем, как и всегда, не нужно быть простаками, не нужно верить сообщениям ОТС.

1957 г.

ОДИН НА ОДИН

В комнату вошел щуплый, невысокий мужчина. Он вытянулся по-солдатски перед письменным столом и сказал:

— Меня уволили за критику.

— А вы кого критиковали?

— Татьяну Ивановну Воробьеву. Конечно, мне бы стерпеть, промолчать тогда…

— Когда именно?

— Да на 8-е Марта. Выдвинули Татьяну Ивановну в тот день из простой работницы в наладчицы. Меня обошли, а у Воробьевой праздник. За что, думаю, ей такая привилегия.

— 8-го Марта чествуют не мужчин, а женщин!

— Это я понимаю. А все-таки. И тут Тамара Исаевна, она у нас в буфете торгует, возьми и скажи мне: у Воробьевой есть причина.

— Какая?

— У нее роман с мастером Половинкиным.

Меня поначалу сомнение взяло. Какой, думаю, интерес мастеру Половинкину крутить романы с Татьяной Ивановной? Женщина она на возрасте, троих детей имеет. А у нас полон цех молодежи. Каждая вторая — красавица. Но

сомневался я недолго. Раз Тамара Исаевна говорит, роман, — значит, так оно и есть. Тамара Исаевна — человек верный, врать не станет. Ну, при таких мыслях я взял и выступил с разоблачением.

— Где выступили? В газете?

— Нет.

— На собрании?

— Тоже нет.

— Так где же?

Ткацкий подмастер Козарезов переступил с ноги на ногу, вытер пот с лысой головы и тихо сказал:

— В доме я выступил.

— В каком доме?

— В своем. Пришел я после смены, поужинал и рассказал про всю эту ненормальность жене. Один на один. Доверился ей, как самому близкому человеку. А она взяла на следующий день да и выложила все на кухне соседкам. Те дальше. На фабрике шум, гам поднялся. Дирекция создает комиссию. Один член из парткома, двое из комсомола да трое от профсоюза. Комиссия ходит, проверяет, и выясняется: никакого романа у Татьяны Ивановны с Половинкиным не было. И вот человек попадает в безвыходное положение. Сначала заявляется в цех жена мастера Половинкина и хлещет этого человека по щекам. А потом приходит муж Татьяны Ивановны — и тоже бьет его.

— Кого его? О каком человеке вы говорите?

— Я тот человек. О себе я говорю. Меня по щекам хлещут, а вокруг люди, и хоть бы один заступился. Но я человек самолюбивый. Не захотел терпеть напрасно надругательства над своей личностью. Пошел я к Тамаре Исаевне. А она извиняется. Прости, говорит, ошиблась. У Татьяны Ивановны, говорят, амуры не с мастером Половинкиным, а со сменным инженером Петуховым.

— А теперь-то, спрашиваю, точно?

— Точно.

— Ну, что мне было делать при таком заверении? Пришел со смены домой. Поужинал. Лег спать. Пока свет горел, я терпел, молчал. А как жена штепсель повернула, я и размяк, разболтался.

— И опять один на один?

— Опять. Правда, на этот раз мною у жены было слово взято. "Никому?" — спрашиваю. "Никому", — отвечает. "Даже родной матери?" "Даже ей". Родной матери жена и вправду ничего не сказала, а соседкам на кухне растрепала про мое разоблачение. Директор вторую комиссию создал. Опять один член из парткома, два от комсомола, три от профсоюза. Снова расследование, и снова оказывается, у Татьяны Ивановны никаких романов, никаких амуров. Вот тут бы нашей дирекции и взяться за женщин.

— Почему за них?

— Потому что они всему виной: одна сочинила, другая растрепала. А женщинам была дана полная амнистия. Жену мою даже не тронули. Она-де домашняя хозяйка, человек отсталый; Тамаре Исаевне (это та, которая в буфете у нас торгует) тоже ничего. Она, мол, не из нашего текстильного ведомства…

— А вас снова по щекам хлестали?

— Черт с ними, со щеками, я бы стерпел. Меня за мою критику с фабрики уволили.

— Да какая же это критика? Это сплетни.

— А за сплетни разве можно увольнять трудящихся?