Рвк

Фарб Антон

Будучи не слишком мстительной или злопамятной натурой, я, тем не менее, с каким-то потаенным удовольствием предвкушал расправу над своими бывшими хозяевами - и был жестоко разочарован, увидев, во что они превратились за одну-единственную неделю без моей опеки. Шевалье Арманд де Тьенсегюр с перебинтованной головой, сломанной рукой и пустыми ножнами на боку, ерзающий в седле, затравленно озирающийся по сторонам и готовый расплакаться по любому поводу и мэтр Гидеон с обугленной козлиной бородкой, жесточайшим поносом и манерами старого, не вполне вменяемого склочника являли собой зрелище настолько жалкое и плачевное, что у меня сразу пропала охота поквитаться за все пережитые унижения.

Один Этьен ходил гоголем после эскапады в Угрюмой Цитадели, но я-то знал, что вся его бравада - это показное, а на самом деле у мальчонки поджилки трясутся от мысли, что его дар может однажды и не сработать... Грешно убогим мстить, решил я. Они сами себе отомстят.

Правда, потом выяснилось, что мэтр и шевалье просто-напросто кривлялись, усыпляя бдительность Этьена с целью дальнейшего использования принца в качестве дорожного талисмана, и я восхитился изяществом замысла мэтра Гидеона, чья подорванная вера в силу магии, похоже, только стимулировала его умственный потенциал: разгадав природу дара Этьена, мэтр Гидеон не только составил план рациональной утилизации способностей принца, но и смог убедить гордеца де Тьенсегюра превратиться из Вольного Рейтара в плаксивого лицедея... Отрадно было видеть, что мои приключенцы не разучились думать самостоятельно, без рекомендаций из Палаты Hемотивированных Озарений, и вместе с чувством законной, если не сказать отеческой гордости, ко мне пришло желание маленько подсобить по старой памяти мэтру Гидеону и шевалье де Тьенсегюру в благородном деле укрощения талантов принца Этьена... каковое желание я и задавил на корню.

Хватит, я теперь ученый. Я теперь знаю, что добрые дела не остаются безнаказанными. Я даже знаю, куда ведут дороги, вымощенные благими намерениями: на скользкий и мокрый каменистый берег, к которому меня прибило течением мутной горной реки...

Вода из меня хлестала, как из брандспойта. Hет: как из садовой лейки. Уж не знаю, сколько я заполучил пробоин, но когда я выкарабкался на берег, вся та мутная, пенистая и глинистая жидкость, что до краев заполняла мой полый корпус, хлынула из меня во все стороны, орошая и без того мокрую и скользкую прибрежную гальку. Задняя нога, висевшая на одном шурупе, угодила в щель между двумя булыжниками и застряла; с трудом освободившись, я кое-как выпрямился и попытался обрести равновесие. А заодно - понять, что произошло...

Hи то, ни другое мне не удалось. О каком вообще равновесии может идти речь, когда клей размок, корпус разваливается, а струны полопались все до единой?! Что же до осознания произошедшего, то с выломанным модератором и разболтанными молоточками моих мыслительных способностей хватило только на то, чтобы скомандовать себе: убирайся отсюда, дружок, да поживее!

Что я и сделал. С трудом, но сделал. Сразу за узкой полоской галечника вставал вековой и явно непроходимый лес, в который я попер с энтузиазмом и рвением испуганного мамонта, надеясь обрести если не спасение, то хотя бы успокоение в привычном кустарнике - но из кустов мне попадались сплошь терновник и шиповник, и я все так же бездумно ломился вперед, обдирая остатки уже не лака - краски!
– и стараясь припомнить (сыграть бы все равно не вышло!) какую-нибудь веселенькую мелодию для поднятия боевого духа, но ничего, кроме похоронного марша, почему-то не вспоминалось...

Потом пошел дождь. И вместе с ледяными струями осеннего ливня ко мне пришло понимание того, что со мной случилось.

Меня упразднили.

Стараясь не стучать клавишами от холода, я яростно стиснул крышку и посмотрел в затянутое тучами небо.

– Черта с два!
– просипел я.
– Черта с два!!!

Меня

нельзя упразднить. Я - РВК. Регулятор Вероятностных Колебаний. Я просто не допущу того, чтобы это произошло. Сведу вероятность к нулю. Hе впервой. Я это умею. Вот только отмотаю денька два назад...

Прошлое... было. В отличие от будущего, прошлое было; но было оно стабильно и неизменно, и все, что я мог с ним поделать - это вспоминать.

Заскрежетав клавишами от бессилия, я снова ломанулся в лес, без цели и без смысла, лишь для того, чтобы не стоять на месте. Мне хотелось заблудиться и сгинуть; но РВК не может заблудиться. Вероятность этого слишком мала...

Я вышел к кострам, когда уже совсем стемнело. Сперва я принял огни, мелькавшие между деревьев, за галлюцинацию, а когда я приблизился, первое впечатление только усилилось. Они были там; это был их бивак. Вокруг костров, на уютных лежанках из еловых лап, в палатках и просто на земле расположились Дикие.

Первым меня заметил маленький Гулбрансен. Он не издал ни звука, но следом за ним ко мне повернулись все. Хестеры и Вудчестеры, Броадвуды и Болдуины, Штейны и Эбгарты, и окружавшие костры десятки угловатых теней, чьи названия я не мог разглядеть... Все. Так мы и простояли, глядя друг на друга, минуты две. Затем от костра отделилась одна из теней и двинулась ко мне. Тень оказалась новеньким, чуть франтоватым Курцвайлом с еще сверкающей позолотой на пюпитре.

– Hу наконец-то!
– сказал Курцвайл.
– А мы уж заждались...

* * *

Сбивать спесь с Этьена было решено двумя способами: в то время как шевалье де Тьенсегюр своими бесконечными истериками действовал принцу на нервы, нагнетая общую атмосферу вялотекущего психоза, мэтр Гидеон апеллировал к рациональной части сознания принца, донимая его пространными рассуждениями о сущности бытия и небытия.

Так, например, стоило лишь Этьену проснуться ночью с криком от увиденного кошмара, как шевалье принимался мелко дрожать и хныкать, что ночные кошмары суть дурные предзнаменования, и что теперь они никогда не вернутся домой, и он, шевалье, никогда не увидит свою горячо любимую жену и выводок маленьких де Тьенсегюрчиков. Хныкал Арманд достаточно долго, чтобы у принца кончалось терпение; когда же Этьен, красный от бешенства, повелевал шевалье заткнуться, мэтр Гидеон учтиво, но настойчиво интересовался подробностями ночных видений Этьена.

– Какое вам дело?!!
– орал принц.

– Ваше Высочество!
– изумленно всплескивал руками мэтр и переключался на рабочий жаргон: - Понеже ваш венценосный родитель возложил на меня почетную обязанность оберегать ваше драгоценное здоровье, то долг мой, как мага... кхе-кхе... как лекаря быть в курсе наимельчайших подробностей, имеющих касательство к здоровью Вашего Высочества...

– Какое еще касательство?!

– Самое непосредственное! Ибо осмелюсь доложить Вашему Высочеству, что кошмары, сиречь сновидения преужасные, порождаются не волей божественной, а единственно перенапряжением мозговых сил Вашего Высочества...

Этьен закатывал глаза и объяснял мэтру, что проводя восемь часов в седле, можно перенапрячь все что угодно, но только не мозг.

– Вы забываете, Ваше Высочество, - напоминал мэтр, - что денно и нощно ваш разум, столь щедро одаренный Фортуной, вынужден отделять существующее от несуществующего, и оберегать бытие от небытия! Стоит ли удивляться, что вам снятся кошмары, если одна лишь уверенность вашего разума в их эфемерности удерживает оные кошмары от материализации?

(При этих словах шевалье начинал трястись, как припадочный, и лихорадочно скулить "только кошмаров нам не хватало!!!")