Русский транзит
Шрифт:
Я расслабился. Насколько позволяла вынужденная поза. Дышать поглубже, восстановиться.
– Ожил, падла!
Ленту со рта с треском отодрали.
– Заодно и глаза, – еле двигая разбитыми губами, выговорил я. Скотч, налепленный на свежие ссадины и сорванный с них же, – это больно.
– А мне твои глаза ни к чему. Мне твой язык нужен!
– Думаешь, я тебя по голосу не узнал?
– Поздравляю. Соображаешь уже, значит. Соображай, соображай, недолго осталось. Отсюда ты уже не выйдешь.
– Откуда?
– Отсюда! От верблюда!
Память вполне восстановилась.
Да не в том дело!!! Это же не боевик какой-нибудь! Это жизнь! Это в детективах подозревай всех с первых строк – не ошибешься! А в жизни… Так не проживешь. Ведь есть же правила. В любой игре свои правила. И в жизни. Мезенцев в моем представлении отнюдь не овечка безгрешная, но… ведь правила! Каждый должен делать свое дело… Беспредел – сидеть на зоне; Валя Голова – пить-гулять, прикидываясь, что ловит шпионов; Лев – мухлевать с антиквариатом и ждать визы; Грюнберг – мотаться челноком между Штатами и Союзом, сколачивать капитал на мафиозных сделках; я – пропускать в бар только своих, а чужих не пропускать; Мезенцев – вращаться в сферах, играть в теннис, делать карьеру… Каждому свое. Ан нет… Каждый норовит ухватить еще и чужое.
Эх, Бояров, не зря тебя этот паразит оловянным солдатиком называл. И подразумевал не стойкость, а оловянность. Ничего, я еще побарахтаюсь!
– Ну, падла! Говори!
– И что бы ты хотел от меня услышать, вонючка?
Он пнул меня ногой по почкам. Я застонал, замычал. Терпеть мне не перетерпеть. Что могу, то могу – терпеть боль. Но стонал и мычал, давая себе лишние секунды, чтобы свести логические концы с концами: предстоит блеф и ошибиться нельзя, ни пережать – ни недожать.
– Понял, нет?! Или еще?!
– В горле пересохло. Дай что-нибудь попить. Можно пива. Можно «Туборг».
– Ты у меня сейчас получишь! Ты у меня получишь такой «Туборг»! Где Олег, это его «девятка». Где Олег?!
– Обделался твой Олег и сдал тебя с потрохами. Я ему объяснил про чистосердечное признание и так далее, и сидит сейчас Олег в уютном заведении и рассказывает, рассказывает.
– Ты его что, ментам заложил? Врешь! Тебя менты первым номером повязали бы.
– Повязали бы. Но не такой же я дурак, чтобы Олежека за ручку приводить в ментовку. Он сам, ножками-ножками. Я его только до парадного входа довез, а дальше он сам.
– Херня! – заключил Грюнберг после некоторого молчания. – Олег ничего рассказать не может. Он ничего и не знает толком! – провоцируя меня на ответ, прощупывая.
– Может, и не знает… Может, знает, но не все. Но про Борюсика – знает. И теперь о том, кто убил Быстрова, знает не он один и не только я. И про убийство Каширина, про то, как и кто зарезал дядю-Федора, тоже знаем теперь не только мы втроем – ты да я, да Олег.
– У художника – не я! Ты мне брось тут…
– Не ты, так Джумшуд с друзьями-джигитами. А кто их послал?! Или думаешь, что заявления типа «я хотел не Каширина, а Боярова» служат оправданием?
– Я, падла, ни перед кем оправдываться не собираюсь! Понял, нет?!
– Понял. Правильно! Где уж тебе оправдаться! В дерьме по самые помидоры.
Он снова пнул меня ногой. И еще раз. И еще:
– Убью, гад!
Я сносил удары на сей раз без стенаний и мычаний: я сильней, я стойкий оловянный, терпи, Бояров, – Мишенька Грюнберг бьет уже не для того, чтобы выколотить информацию, а просто в сердцах. Хороший знак! Я невольно хехекнул: вот уже для меня хороший знак – отбивание почек и селезенки! Дожил!
Грюнберг, заслышав мое хехеканье, приостановился:
– Весело тебе, падла? – с той яростью, которая от неуверенности. – Отлично! Повеселись напоследок!
– Отчего ж напоследок! Мы с тобой где сейчас находимся? В Комарово, небось? На даче твоей говенной? А директор? С Зотовым в порту проблемы решает? Ну тогда погоди чуток, гости скоро будут. Уж я постарался и строго-настрого Олегу наказал про ваши с директором дачи сообщить первым делом. Так что жди. И учти, если хороший адвокат еще убедит наш самый гуманный суд в мире, что Борюсик – убийство из неосторожности, без умысла, то за меня получишь на всю катушку. Ты вообще понимаешь, что происходит? Накрылась ваша лавочка! Лопнула! А ты – крайний. Не понял до сих пор?
Я ощутил саднящую боль в виске – Грюнберг ткнул пистолетом и давил, давил. «Гуси летят…», Бояров, «гуси летят…». Труден их полет, когда ствол «Макарова» тычется в висок, но мне удалось выдавить из себя еще одно презрительное хехеканье – не истерическое, нет.
– «Макаров»? – поинтересовался я как специалист у специалиста. – Не промахнись.
– Не промахнусь! Не промахнусь, падла! Это не «Макаров» твой сраный, это «магнум»- головенку твою умную разнесет в мелкие брызги!
– Дурак ты все-таки, Миша! Бери «Макаров» – после «магнума» сам будешь в брызгах, не ототрешься. А тебе лучше сохранять цивильный вид.
– Это зачем же? – вопрос прозвучал уже с надеждой, с осторожной, тщательно скрываемой надеждой.
– А чтобы хоть один шанс сохранить, когда ты отсюда, с дачи, рванешь. Загаженному трудней.
Логично. Пистолет дрогнул, все еще вдавливался в висок, но уже не так сверляще.
– Когда они здесь будут? Ну эти… твои? – не без вкрадчивости спросил Грюнберг.