Русский транзит
Шрифт:
– Мне кажется, что знаю. Но ведь надо действовать? Шура! Ведь надо как-то действовать! Он у себя на даче. Вы знаете, через три дома от моей. Я думал… я думал… может быть, с ним договориться… Ведь в органы обращаться нельзя. Тогда – все! Тогда и я, и вы, Шура, и вообще все к чертям! Шура, тот, кто… кто рядом с вами – он не имеет отношения к…
– Не имеет. Но вы не договоритесь. И не берите в голову. Поздно. Я уже… включил механизм. Всем будет плохо, но не хуже, чем могло бы быть. Не перебивайте, слушайте! Вы можете НЕ ЕХАТЬ в Комарово?
– Нет! Нет!!! Дело даже
– Я тоже не могу по телефону. Значит, сделаем так. Вы не сдвигайтесь с места – я буду скоро. Через двадцать минут. Через час мы будем в Комарово. За сорок минут обговорим детали. Один вы с НИМ не справитесь. Вдвоем попробуем. Вы хоть знаете о Джумшуде и компании?
– Каком Джумшуде?! Каком еще Джумшуде?!
– Ясно. Не будем терять времени. Я выезжаю. Не выходите из кабинета. Вы будете в кабинете?
– Да… Шура, только поскорее, я очень прошу вас. И будьте осторожны. Вы еще долго?..
– Мы дольше разговариваем!
Перельман позвонит. Я был уверен. Я был почти уверен. Лев Михайлович умница. Своеобразная, но умница. Он не может не понять, что моя информация слишком горяча, чтобы держать ее при себе – обожжет. Утаивание ее – большие проблемы для рвущегося к детям, на землю обетованную, нештатного сотрудника КГБ Льва Михайловича Перельмана.
Значит, Грюнберг в Комарово. Следы заметает. Пусть. Не успеет. В одном месте заметет, в другом – не успеет. «Демьян», можно считать, уже под колпаком… Ну, будет под колпаком через час, а то и раньше. А на дачах – разберемся. А скорее всего, ни на какие дачи, ни на грюнберговскую, ни на мезенцевскую, не следует соваться. Зря Мезенцев полагает, что еще есть возможность выйти сухим из воды – вляпались, так вляпались. Задача – выйти из лужи с наименьшими потерями. Постараюсь ему объяснить. Да что там! Просто спеленаю и никуда не пущу, ни в какое Комарово! Для его же блага! И для своего!.. А жаль… А хотелось бы рвануть на дачу и там побеседовать с приятелем Мишей! В жесткой манере! За все! За себя! За Фэда! За… за все. В технике джан-кайтен. Я ему не Борюсик!
«Гуси летят…», Бояров, «гуси летят…». Встретимся с Грюнбергом, обязательно встретимся! Возможно, завтра. Возможно, в кабинете, подобном тому давнему, лихаревскому, и по тому же адресу. Свидетель Бояров и подследственный Грюнберг. «Каждый на своем месте…».
Я уложился ровно в двадцать минут. Главное, не превышать скорость, не шпарить на красный свет, не привлекать внимания. «Девятка» и «девятка». Перламутровая. И документы на машину в порядке, и права. Вот: Олег Алексеевич Драгунский. И фото на месте (долго ли его переклеить, ха!). Пусть ищут Боярова Александра Евгеньевича, а я – Драгунский. А вот завтра сам приду. Бояров. Сам. Но завтра. А сегодня…
«Девятку» я поставил во внутреннем дворе «Пальмиры» – «Северной Пальмиры», куда выходили оба черных хода. Мало ли почему «Олег» ее здесь оставил – пьян был в сосиску, предпочел на «тачке» добираться до дому. Юрка уже слинял.
Пока я Николая Владимировича Мезенцева буду за шкирку держать в его собственном кабинете, чтобы не наделал необратимых глупостей. Ишь, с Грюнбергом решил договориться, скрутить Грюнберга решил! С Мишенькой можно и нужно договариваться только посредством ха-арошего маэ-гери, а после того уже и скручивать. Очень хочется самому, но… ладно, пусть этим займутся коллеги Головнина, покровители Перельмана.
Да, но если «Пальмира» уже закрыта, то и черный ход тоже… Черный ход был открыт. Ну правильно. Мезенцев-то ждет. Вот и запремся изнутри. До утра.
Я поднялся по лестнице, ступил в коридор, в конце которого пробивался свет из-под двери кабинета Мезенцева Н. В. Я ожидал, что при звуке моих шагов директор распахнет дверь и кинется навстречу. Но нет. И это меня насторожило. Конечно, я умею быть бесшумным, но тут-то зачем? И я протопал всеми своими девятью десятками килограммов первые метры, после чего насторожился и действительно стал бесшумным. Кто там, за дверью? Мезенцев? Или не Мезенцев? Или Мезенцев, но не один?
До кабинета метров пять. Менты? «Джумшудовцы»? Сам Грюнберг? А что ж Мезенцев-то?!
Пять метров – достаточная фора, чтобы среагировать на любую неожиданность из-за этой двери с пробивающейся световой щелью. Эх, коридорчик узковат, разгуляться негде. Но разгуляться я не успел. Неожиданность подстерегла из-за другой двери, единственной по левой стороне от меня – я уже прошел мимо нее (плотно закрыта, темно, бухгалтерия) и как раз стопанулся: ни звука!
Движение воздуха я поймал. Сзади. Я даже смог отреагировать. Я даже зацепил бы человека, возникшего за спиной, на прием. Человека… Но не дверь.
Дверь распахнулась. Никто оттуда не выскочил. Просто от резкого толчка (ногой?) изнутри она сработала наружу и хлопнула по затылку. И уже на полу – я еще успел сказать «Е!.» – получил впечатывающий удар каблуком в лицо. И все. Разгуляться не успел.
Очнулся, Болела не только голова – лицо, затылок, но и все тело. Шевельнуться не удалось: руки и ноги крепко связаны и притянуты за спиной почти вплотную – концы пальцев чуть ли не касались подошв моих же кроссовок. Я был выгнут колесом так, что дышалось с трудом. К тому же рот был заклеен скотчем. И глаза. Я лежал на холодном бетонном полу и… и не мог вспомнить, не мог понять, что происходит.
«Амнезия» – вот как это называется. Когда Ленька-птенец распетушился, полез на рожон в спарринге с душанбинцем, и тот приголубил Цыплакова четким маваши-гери на первенстве Союза, – тогда Цыпа, очнувшись минут через пять, спрашивал Иру и беспокоился, не прошла ли его очередь. Я, помнится, засуетился: неужто птенец «крышу сдвинул»?! Но наш врач утешил: «Амнезия. Временная. При сотрясении – обычно. Скоро восстановится. Подождем». Значит, подождем… Странное ощущение: все помню, всю жизнь с детства. Но вот что было час назад? Или два? Три? Или всего несколько минут прошло с тех пор… с тех пор, как что?! Расслабься, Бояров, «гуси летят…».