Русский транзит
Шрифт:
Благодаря капитану Лихареву, благодаря так называемым очным ставкам я и познакомился со Львом Михайловичем. Весьма колоритная личность:
– Вы только поймите меня правильно, товарищ капитан, но…
– Гражданин капитан!
– Вы только поймите меня правильно, товарищ капитан, но пока идет следствие и не состоялся суд, вы для меня товарищ, а не гражданин.
– После суда, Перельман…
– Лев Михайлович, товарищ капитан. Вы только поймите меня правильно, а ваше имя-отчество? После суда, я твердо уверен, мы с вами останемся товарищами.
– Тамбовский волк тебе товарищ!
– Вы только поймите меня правильно, но зачем вы такие слова
– Хватит! Я вам задал вопрос! Как раз об этом молодом человеке!..
Лев Михайлович Перельман все с той же напористой вежливостью заверил, что молодого человека никогда, ни при каких обстоятельствах не видел, и это сущая правда. (И это сущая правда! Ни он меня, ни я его до подневольной встречи в кабинете Лихарева не видел. А вот после, спустя пять лет, доводилось…) Лев Михайлович Перельман, по-прежнему призывая понять его правильно, заверил, что свято выполняет заповедь Моисееву «не лжесвидетельствуй» и так далее, и так далее, и так далее. Зато он сдал на следствии всех, кого только действительно знал. Но и только.
С годами, поднабравшись кое-какого опыта, я постепенно пришел к выводу, что Перельман сам и настучал в органы о группе Белозеров – Буткина – Перельман. Сын Льва Михайловича давно обитал в Штатах, дочь – в Хайфе. И пересылка раритетов (бесценных, но за бесценок), вполне вероятно, имела целью обогащение не здесь, а там – но и здесь, и там обогащался Перельман. Он, очевидно, взвесил «за» и «против» и предпочел отсидеть пять лет в качестве малозначительного посредника, бывшего на посылках у подлинных акул Белозерова – Буткиной, а уж после отсидки воссоединиться с семьей, с дочерью, с сыном. По здравому размышлению – акулой был именно он. Но акулой на крючке у КГБ. Пришли высокие договаривающиеся стороны к соглашению, судя по… Да хотя бы по тому, что сразу после пяти лет зоны Лев с размахом принялся за старое, квартира его походила на запасники Эрмитажа. Вот только с дольщиками Перельмана вечно что-нибудь случалось: то ограбят, то автобусом переедут, то арестовывают с полной конфискацией. А он умудрялся выходить сухим из воды. Другого давно бы заподозрили свои же и грохнули бы без свидетелей. Другого – да, но не Перельмана.
Единственным облачком на ясном небосводе Льва Михайловича было то, что выездную визу он получить никак не мог. Оно и понятно! Комитету он здесь нужней, чем за кордоном: ты нам поставляешь информацию о теневом бизнесе, мы тебе позволяем многое в том же теневом бизнесе. Позволяем очень многое, но не позволяем съехать. Справедливо?
Но энергия Льва била через край. Через край государственной границы. Он предпринял уже две попытки: на хельсинкском поезде с чужим паспортом, на круизном одесском теплоходе. Оба раза неудачно. Никакого дела не возбуждали, проводили очередную задушевную беседу, пинком отправляли по домашнему адресу.
О своих детях, о попытках бегства, о многом другом Перельман рассказал мне сам, мы с ним иногда коротали вечерок. Рассказчик он был блестящий, привирал наполовину, но только как художник слова – вы только поймите меня правильно, – а не как подследственный. Было у меня ощущение, что очень хотелось Льву Михайловичу сделать Боярова-младшего собственным телохранителем. Нет уж, пусть тело Перельмана охраняют головнины, а я как-нибудь сам по себе.
Кстати, у того же Головнина я между делом спрашивал о Льве, и Валентин Сергеевич недвусмысленно отнекивался. Отнекивался. Но недвусмысленно… Я, разумеется,
Но, видно, пришла пора…
– Вы только поймите меня правильно, но – кто там?
На лестничной площадке темновато, и Лев, тихо-тихо подкравшись к двери, долго рассматривал меня в «глазок» (спецглазок, что называется, с кривым дулом – снаружи не видно как он открылся и открылся ли, а хозяин квартиры имеет возможность рассмотреть гостя, не подходя вплотную, а из-за угла, из коридора – насмотрелись, тоже мне, французских боевиков, где автоматными очередями сквозь дверь лупят, стоит «глазку» шевельнуться!).
– Лев Михалыч, я это, я!
– Вы только поймите меня правильно, кто – я?
– Бояров!!! Чтоб тебя!.. Телохранитель твой!
Множество запоров, не менее четырех замков, капитальная стальная дверь – Перельман засуетился, заспешил.
– Сколько лет, сколько зим! Са-аша!
Усадил в антикварное кресло, рюмки выставил, кажется, венецианского стекла, «Смирнофф» извлек из холодильника, упрятанного в буфет-ампир. Радушный Лев Михайлович! Александр Бояров себя телохранителем назвал. Сам. Созрел. Не спугнуть бы, не обидеть.
Кто бы мне телохранителя нашел! Роту ОМОНа по меньшей мере. Нет, не ОМОНа. Эти не охранять меня будут, а ловить. А вот поймав, пожалуй, охранять будут. Валькины шуточки с приметами фигуранта кончились – если задержат, то не отпустят. Хоть действительно пробирайся на «Демьян Бедный» и…
– Извини, Лев Михалыч, я по делу. Хочешь уехать?
– Позволь, дорогой мой, как это… э-э… уехать… мда… позволь, позволь, куда это уехать?!
– Куда угодно! В Хайфу, в Тель-Авив, в Нью-Йорк, в Мюнхен! Предпочитаешь Улан-Батор, езжай в Улан-Батор!
– Ну Са-аша! Ты только пойми меня правильно, но я тебя не понимаю! Ну что за шутки! Ну зачем ты сыплешь перец на мою душевную рану, Саша! Давай сменим тему, Саша! Нельзя же старому, больному еврею говорить такие вещи!
– Слушай, старый! Слушай, больной! Сейчас ты моментально выздоровеешь и помолодеешь. У меня к тебе конкретное деловое предложение. Я знаю, что ты десять лет, если не больше, сотрудничаешь с известной организацией. Погоди! Не перебивай! Отметь мою деликатность, все эти годы я не позволил ни малейшего намека ни в разговоре с тобой, ни в разговорах с кем бы то ни было. А вот теперь мне нужно, чтобы ты воспользовался этим сотрудничеством. Сделай, Лев! Для меня. И для себя. ВЫ ТОЛЬКО ПОЙМИТЕ МЕНЯ ПРАВИЛЬНО…
– Саша, сейчас же прекрати! Как ты смеешь мне – мне! узнику! отцу, лишенному права обнять детей! – как ты… как у тебя язык повернулся!!!
– Слушай, узник совести! Тебе напомнить Белозерова? Буткину? Они ведь свое досиживают. Вернее, твое. А ты все рвешься детей обнять? Антиквариат за кордоном? У дочери? Или у сына? Белозеров-то крутой парень, со мной в одной группе занимался. Буткина тоже не сахар, царапинами не отделаешься. А им скоро срок выходит. Вернутся в Питер, копать начнут, вопросы разные задавать… Что если на вопросы им ответят? Или тебе напомнить Патрика, Грумкина, Разова? Или Боцмана, который вдруг в Репино утонул? Боцмана, мастера спорта по плаванию? Это ведь его Кандинский, а? Вот этот, слева?.. Ты же потому и торопишься к детям, что не столько «туда», сколько «отсюда». А, Лев?