Русский транзит
Шрифт:
Короче, я почувствовал подъем и кураж. И опустошенные рюмки взбодрили, и, главное, Мезенцев – не сдал менту, остерег, вытянет!
Поздний вечер, сказал он. Но пока еще ранний, очень ранний вечер. И я не хочу приходить к нему с пустыми руками! Я до обозначенного позднего вечера еще кое-что успею!
– Едем? – угадал Швед.
– А как же!
Катран на Ракова. Квартира, снятая каталами, где играют по-крупному сутки, а то и двое-трое. Не прерываясь.
Судя по количеству машин, народу на катране собралось порядочно. Ждать? Разбрестись гости могут не то что
– Что думаешь делать?
– Не знаю.
Когда не знаешь что делать, делай шаг вперед. Иначе говоря – классики! – ввяжемся в драку, а там посмотрим.
– Помощь не нужна?
– Нет. Но из машины не выходи. И мотор не выключай. Как на Кораблестроителей.
– Понял…
Я по наводке Олежека сразу и точно нашел-определил квартиру (точная информация!). Условно постучал (снова спасибо Олегу). Ждал, распаляя себя абсолютно сознательно: крутой будет разговор.
Меня долго и бесшумно рассматривали в глазок. То есть им казалось, что – бесшумно. Я постучал еще раз, да так, чтобы проняло.
Проняло:
– Что нужно?
– Бецкой здесь?
– А кто?
– Бояров.
Еще минута-другая. Совещались, ходили в глубь квартиры, спрашивали. Отворили.
Я отодвинул плечом мордоворота, игнорируя опасливое «ну ты, потише-потише» в спину. Я вам всем сейчас сделаю потише! Сориентировался по бесконечному, извилистому коридору, гасящему звуки в комнате за счет множества поворотов. Комната. Четверо за столом. Колоды карт, листки бумаги, пачки денег. В «стуколку» сражаются? Самая простая, но и самая щедрая игра. Харьковским лохам волей-неволей придется сегодня расщедриться. А заартачатся – Глиста с Беспределом начеку. Вот они. Вроде мы тут ни при чем, сбоку припека, главное не побеждать, а участвовать – болельщики мы! Только наливай! Наливали. И уже порядком налились.
– Са-а-аша! – преувеличенно обрадовался Игорек. Мой приход был для него, конечно, полной неожиданностью. Глаза посверкивают, игра пошла. А тут ни с того ни с сего – Бояров.
– Сыгрануть захотелось?
Захотелось, захотелось! Но не с тобой, Игорек, не с тобой. Обдирай лохов с чистой совестью (в своем понимании, естественно… дело лохов согласиться на игру, дело каталы – прокатить… все по-честному).
– Попозже, если не возражаешь.
Бецкой не возражал. Еще бы! Он даже благодарно кивнул: молодец, мол, ты, Саша, все понимаешь. Не все, конечно, но кое-что понимаю. А если кто непонятливые, сам и объясню им. Им – Глисте и Беспределу.
– Привет, гвардейцы! Пошли, перебросимся парой слов.
Пошли. Почуяли: не о погодке разговор. Попереминались на выходе, пропуская меня вперед. Вот уж не-ет. Спину им показывать никак не стоит. Под конвоем ходить вам, гвардейцы, не привыкать, вот и вперед! А я сзади. Отконвоирую.
Отконвоировал по коридору. Через два поворота не выдержал Беспредел, круто повернулся:
– Чё надо?
Я предпочел говорить с Глистой. Из Беспредела двадцать с лишним лет зоны напрочь вышибли остатки разума. И, как бы не видя Беспредела, уперся взглядом
– Борюсик – ваша работа!
– Ты чё?! Какой еще Борюсик?! – взъерепенился Беспредел.
Я, по-прежнему «не видя» Беспредела, повторил Глисте, отчасти уточнив:
– Быстров Борис. Он же Борюсик.
Глиста сверлил меня буркалами и почитал за благо отмалчиваться. Зато Беспредел вовсе разбушевался:
– Чё, охренел?! Чё надо?! Чё прилип?! – а дальше пошел густой, непролазный мат.
Я поймал его на паузе, пока он делал вдох для новой порции, и вклинился:
– Нет, не охренел. А ты выбирай слова, когда со мной разговариваешь. Да я тебе и не разрешал пока рта раскрыть. Захлопнись, пока к стенке не прилип, коз-зел вонючий, петух топтаный! – лучший способ спровоцировать.
Провоцировал сознательно – я для них фрайер, не нюхавший зоны, а потому ничто, кучка. И на спокойной ноте они мне ничего не скажут. Просто не станут говорить. Поэтому я и устроил базар. Мести метлой – в этом искусстве им равных не найти: просидевший на зоне два десятка лет мог своим лексиконом нагнать жути на кого угодно. Но я – не «кто угодно» и, смертельно оскорбив козлом-петухом, перешел к заключительной стадии. Чего-чего, а язык силы, закон кулака они хорошо понимают и уважают. Ну, кулаком меня бог не обидел, так что…
– Чё-о-о?! Кто козел?! Кто петух?! – заорал Беспредел и, только-только я успел сказать: «Сами выбирайте между собой!», кинулся на меня.
Впрочем, я успел не только сказать. Вырубать его надолго не входило в мои планы, потому я чуть, слегка, провел каге-цки, короткий боковой, по печени – так, что он, как и обещано, прилип к стенке, ополз.
Но недооценка Глисты могла дорого мне обойтись.
Реакция на козла-петуха оказалась у него молниеносной: почти в полной коридорной тьме я не столько увидел острый блеск, сколько кожей ощутил, всем наработанным опытом, – заточка целила в горло, и, не уклонись я на инстинкте, дышать бы мне с присвистом, если вообще дышать.
В узкой, заставленной шкафами и вешалками, коммунальной кишке не размахаешься, да и Беспредел в прямом смысле путался под ногами.
Я отпрянул назад и, прыгая от стенки к стенке, уворачиваясь от выпадов Глисты, достиг комнаты, впал в нее спиной, сбив с ног кого-то из игровых.
Глиста – следом, с заточкой наизготовку.
Но тут-то, на просторе, мне было где разгуляться. Боковой удар ногой в голову справа, подсечка под опорную слева, короткий прямой кулаком. Не давая Глисте упасть, поймал в воздухе за плечи и – приложил затылком о стену.
Не убий, сказано всем и каждому в Библии.
Не убий, сказано мною самому себе после Афгана.
Я и не убил.
Но внушительно наказал.
Жутковатое зрелище: Глиста валялся бездыханный, скорченный, полностью оправдывая свою кличку. Народ безмолвствовал. Секунду-другую. Окаменели. А потом, толкаясь, спотыкаясь в коридоре о тушу Беспредела, перескакивая через нее, высыпались из катрана. Логично! Если двоих лучших бойцов-хранителей положили в момент, то что с ними, с остальными, может статься?!