Русский транзит
Шрифт:
– Понял…
А вот я не понял! Нич-чего не понял!
– Ты останешься? Са-ашенька, ты ведь останешься? Я боюсь, Сашенька! Вдруг они придут?!
Вот именно. «Вдруг они придут» – и не дети гор, а менты.
– Зачем ты милицию вызвала! – не удержал я раздражения.
– Извини… Сашенька, а как же мне было… что же мне было… Тебя нет, никого нет… а тут…
Права. Права тезка. И мое раздражение не к месту. Но…
– Я должен уйти, Саша.
– Сейчас?!! А я?! А как же я?! А вдруг ЭТИ вернутся?!
– Санечка, тезочка, Сандрочка, так надо. Поверь мне, но так надо. И будет лучше, если милиция не узнает, что я здесь был. Ты поняла?
Не знаю, что там тезка-Сандра поняла,
Я – ну чем я мог помочь, что объяснить?! – достал одолженные пятьсот рублей, протянул:
– Это пока. Потом я позвоню. Все будет в порядке.
Она спрятала руки за спину.
Я положил пачечку на край расколотой ванны и еще раз повторил:
– Все будет в порядке.
Швед дал сигнал как раз тогда, когда я был на выходе из подъезда. Милицейская «мигалка» выворачивала из-за угла метрах в трехстах. Мы успели…
Единственная крепость – квартира тезки-Сандры – тоже перестала быть мне домом. И обещание позвонить тоже останется только обещанием – никакой нет гарантии, что, позвонив, я не напорюсь на ментов, если судить по последним, прощальным реакциям тезки. А мне теперь гарантии нужны были как никогда раньше. Труп-Борюсик, таран на Кировском, «Макаров» в кармане, еще и горцы-кавказцы! Эти-то откуда взялись?! «Гдэ он?! Гдэ он?!» – явно я им понадобился не для того, чтобы спросить: не продам ли им свою «шестерку», пусть подержанную, пусть побитую, но «автамабыл очин над а, цэн хароший платим». У ЭТИХ горцев ко мне были совсем другие вопросы. А ответов я не знал.
Надо взбодриться! Надо непременно принять! Или принять?! Какая разница! Дербалызнуть, треснуть, заколдырить! Чтобы просто взбодриться, но не забыться – вечером разборка на Ракова. Уж я устрою разборку! Они у меня на Ракова зазимуют! Я им обеспечу колотун до дрожи в коленях!
Серега-Швед не спрашивал меня, куда теперь. Сам сообразил. И оказались мы в «Черной лошади». Самое то место, где можно оттянуться перед э-э… намеченным мероприятием. И «Лошадь», и «Пальмира» – ветки с одного куста. Меня здесь знают. И до такой степени, что никто не побежит с криком: «Милиция-a!». И никто не будет прятать руки за спину, если я предлагаю деньги. И никто не усомнится, если я скажу: «Все будет в порядке!». Сам я, правда, готов в этом усомниться…
Встретили меня, как любимого больного: тщательно пытаясь скрыть, что им известно о болезни… А известно – настолько очевидна такая тщательность. Оно и к лучшему – обойдемся без традиционных похлопываний по плечу, рукопожатий и прочих ритуальных приветствий.
Серега от рюмки отказался – профи, за рулем. А я не мог себе в этом отказать: рюмка, еще одна, еще… и… ладно, и еще одна, последняя. И все это в тишине. Не в абсолютной, конечно, однако обычный шумовой фон был явственно ниже обычного. «Эту песню мы посвящаем нашему общему другу Александру!» – ревел вчера солист Степа в «Пальмире». Эту тишину мы посвящаем ему же, приумолкли сегодня в «Черной лошади». «К нам прие-ехал, к нам прие-ехал Альсан Евгенич дарагой!».
И тут тишина стала действительно абсолютной – и вилка не брякнет, и рюмка не чокнет. Я, не поднимая головы, исподлобья посмотрел в зал. Мезенцев. Николай Владимирович!
Он шел, видимо, из своего кабинета, из «чернолошадного» кабинета через служебные помещения и – через зал наружу. И встал, как вкопанный. Увидел. Меня. А я – его. Он был неотличим от себя обычного: не хмур, но озабочен, деловит – тот самый имидж, при котором невозможно подступиться по пустякам. Большой человек, а вы к нему со всякими пустяками! Но имидж этот корнями исходил не из номенклатурной отечественной набыченности, а из западной, американской рациональной манеры:
На губах у него был «чи-и-из», но предназначался не мне. А вот взгляд – мне: да, Бояров, наломал ты дров, поставил меня и всех нас в положение хуже некуда, ну ничего-ничего, придумаем сообща оптимальный выход, эх, оловянный солдатик, хлопот с тобой не оберешься, ладно, придумаем, вытащим совместными усилиями, но сейчас сиди где сидишь и не вздумай шелохнуться. А я ведь уже было вздумал шелохнуться. В то мгновение, пока взгляд Мезенцева не преобразовался из остолбенело-удивленного (всего на какую-то долю секунды) в предупреждающий, остерегающий: сиди, не шелохнись!
Понял, как выражается Швед (он, кстати, сразу почуял, не обернувшись, и оперся о столик так, что своими баскетбольными плечами заслонил меня от обозрения). Понял, я понял. «Чи-и-из» предназначался не мне – с директором кто- то был, кто-то шел следом, еле поспевал. И я увидел – кто.
Не бывать бы мне вышибалой в «Пальмире», если бы не умел моментально определять, кто есть кто. Человек с кожаной папкой, плащ-ширпотреб, уставная стрижка. Что-то неуловимо общее с Карначом, хотя рожа не испитая, а, наоборот, бледно-зеленая. Да уж: сиди, Бояров, не шелохнись!
Мезенцев обернулся к «зеленому» так внезапно и естественно, что тот, налетев по инерции на директора, сконфузился:
– О, простите.
– Бывает… – снизошел Мезенцев. – Я вас подброшу, если не возражаете.
Уводит! Уводит мента! От меня уводит!
– Значит, у меня сейчас теннис. Отменить, к сожалению, не могу, встреча на корте назначена. А потом, до самого позднего вечера, я – в «Пальмире». Звоните непременно. Целиком в вашем распоряжении.
Это мне! Мне! Зачем бы Николаю Владимировичу на весь зал оповещать о своем расписании на сегодня?! И вышел на улицу, не преминув отметить швейцара, предупредительно распахнувшего дверь: «Спасибо, дружок!».
Меня поначалу коробила эта его снисходительность, он ведь и мне ронял «спасибо, дружок». И оловянным солдатиком он же меня и кликал. Но потом я понял, что это не снисходительность, а тот самый западный демократизм. Оловянный же солдатик – это не в обиду, а в награду. Не потому что оловянный, а потому что стойкий. «Каждый на своем месте…».
И Мезенцев на своем месте вытянет меня из того места, куда я чьими-то усилиями засунут! «Целиком в вашем распоряжении». Забрезжила надежда. Пока не совсем ясно, на что, но – забрезжила. Не чужие, в конце концов. Николай Владимирович по старой и доброй памяти не может не помочь сыну Евгения Викторовича. Никогда, ни за что и никак я не пользовался связями отца – у каждого своя компания. А компания отца, то бишь «группа товарищей», была мне… как бы сказать… В общем, я уже упоминал, что брезглив. Но Николай Владимирович не относился к «группе товарищей», он, скорее, относился к моему кругу, к тому кругу, который стал моим… Да и сошлись они, отец с Мезенцевым, если память не изменяет, как раз на корте.