Русский крест
Шрифт:
Гауптвахта в Галлиполи размещалась в старинном каземате, где на закопченном потолке нашли выцарапанные еще запорожскими казаками горькие письмена неволи. И вот русские солдаты и офицеры оказывались в этом каземате на берегу вожделенного Пролива, за который пролито было от Балтики до Карпат потоки крови.
Прибывали пароходы с тысячами новых воинов, лагерь в Голом поле разрастался.
Встал напротив бухты бывший броненосец "Георгий", а в трюмах его тюрьма, кормят через день, для офицеров еще есть нары,
Кутепова ненавидели по-прежнему. Его забота ничего не изменяла. Все эти очаги в палатках, пристройки для офицерских собраний, где усталым от работ офицерам можно было погреться в тепле и почитать газету, скромные полковые церкви с крестами из жести и алтарными дверями, изготовленными из ящиков и мешковины, - все это делалось из-под палки и не освобождало души, а наоборот, угнетало еще сильнее.
Душа не принимала даже такого благородного приказа, каким был приказ о запрещении употреблять в разговорах бранных слов. Там тоже было насилие!
Единственная вспышка былой доблести случилась не по воле Кутепова (Кутеп-паши, как его стали называть), а из-за придури французской комендатуры. Пауль вместе с Гридасовым были в городке, заглянули на базар, и то ли от бедности, то ли от тоски потянуло их запеть назло всем казачью песню. Они как бы говорили: "Вот вы, греки и турки, торгуете рыбой и вином и всякими продуктами, а мы идем и не хотим смотреть на вас".
Но патруль сенегалов арестовал их за громкое пение, посчитав пьяными и чересчур опасными. Не хватало Паулю с Гридасовым такого конфуза!
Стали вырываться, Гридасов приложился к сенегальскому уху и получил прикладом в лоб, так что залило кровью глаза. Попали они во французскую комендатуру, в какой-то чулан. Через некоторое время стали доноситься до них русские голоса, потом забегали французы, крича свои команды, потом все затихло. Видно, не хотели отдавать арестованных. Надеялись выкуп за них получить, что ли?
– Ничего, наши не оставят, - утешал товарища Пауль. - Наш Бог терпеливый да не забывчивый.
– Гады! - ругался Гридасов. - Что мы им сделали? За что нас так унижать?
– Наши не оставят, - повторил Пауль.
Вдруг послышалось родное "ура!". Как чудо неслыханное в турецком городишке гремело многоголосое "ра-ра-ра!"
Забегали в комендатуре.
– Рюс-казак! - донеслась до арестованных.
Побегали - и стихло.
Затем ворвались с улицы. Родной язык, шумят, ищут.
– Мы здесь! - крикнул Пауль.
Юнкера Константиновского училища, две роты, юные, семнадцати восемнадцатилетние, с винтовками - смеются, рады, что без выстрела вышибли сенегалов.
– Господин капитан, вы ранены?
– Нет, юнкер. Чуть зацепило. Мы так просто им не дались...
– Господа, здесь
– Господа, давайте на стенке что-нибудь напишем на память..."Бородино", как?
– Бородино! Давай! Пиши!.. "Скажи-ка, дядя, ведь недаром..."
– "... Москва, спаленная пожаром..."
– "... французу отдана".
– Ты что, братец?! - вдруг воскликнул Гридасов. - Что ты, милый?
По щеке юноши текла слеза. Гридасов обнял его за плечи и сказал:
– Не горюй, юнкер, выстоит наша Москва, лишь бы мы ее помнили.
Но в глазах капитана тоже заблестело, он тряхнул головой, в его покрытом засохшей бурой кровью лице промелькнуло горькое горе.
Юнкера написали на стене всего несколько слов, и раздалась команда выходить строиться.
Осталось во французской комендатуре только начало лермонтовского стихотворения.
Гридасова и Пауля доставили в штаб корпуса, размещавшегося здесь же в Галлиполи, в двухэтажном доме (низ каменный, верх деревянный). Событие было большое: как-никак открытое столкновение с союзниками и успех! Кутепов вышел посмотреть на освобожденных, узнал Пауля по его страшной отметине. Да и как его можно было не узнать?
– Что делали на базаре? Пьянствовали? - спросил Кутепов.
Отвечал Гридасов, объяснил, что не пьянствовали, а возвращались из порта, где работали на разгрузке.
– За что были арестованы?
– Мы песню запели, ваше превосходительство.
– Вы что, певцы?.. А коль запели, почему дали себя арестовать?
– Разрешите, ваше превосходительство! - сказал Пауль. - Нас арестовали силой.
– Вас мог арестовать только наш патруль! - сердито произнес Кутепов. Офицеры молчали.
– Что пели? - спросил генерал.
– "Полно вам, снежочки, на талой земле лежать", - ответил Пауль.
– Дальше как?
– "Полно вам, ребятушки, горе горевать..."
– Ну!
Пауль вполголоса стал напевать:
Оставим тоску во темном леску,
Станем привыкать к грузинским горам,
К чеченским местам,
Станем забывать...
Гридасов сверкнул глазами, подхватил:
... отца, матерю, жену,
С девками, с молодками полно пить-гулять,
Перины, подушки пора нам забывать...
Кутепов перебил с усмешкой:
– Знаю, хорошо... Заслуживаете гауптвахты. Как, юнкера? - Он посмотрел на юнкеров. - Чтоб не давались сережам?!
Константиновны не отвечали. Кутепов понял, что они думают, махнул рукой.
– Ладно! Без гауптвахты. Надеюсь, впредь не повторится.
Юнкера вздохнули с облегчением, раздались возгласы:
– Не повторится!.. Пусть попробуют тронуть!
Кутепов только пригрозил, но отпустил с миром. Этот муж не собирался снисходить до человеческого чувства.