Русский крест
Шрифт:
Нина зачем-то заглянула под стол, потом оглянулась на Артамонова и удивленно вымолвила:
– Все утащили...
Она еще не верила своим глазам, словно все это ей снилось.
– Значит, это они, - сказал Артамонов. - Нужно догнать!
– Догони! Догони! - с надеждой произнесла она. - Пошли вместе!
– Сиди здесь, - велел он и кинулся на улицу.
Нина выбежала вслед за ним на крыльцо, но куда там. Шаги Артамонова слышались за кустами. "Не догонит, - подумала она. Что теперь будет?.. Что я за дура!"
Шаги стихли. Луна заливала крыльцо спокойным
* * *
Артамонов все-таки догнал грабителей, одного из них ранил, но и сам пострадал. Его героизм ничего не вернул Нине.
Она стала нищей. В уголовно-разыскном отделении, куда она обратилась, ей ничем не помогли, разве что, показав чемоданы и корзины с разным добром, найденные сыщиками, утешили обещанием искать. Начальник отделения Сычев, тот самый, что когда-то допрашивал трех Нининых инвалидов, рассказал ей, что нынче грабят всех и бороться с этим трудно.
От Сычева Нина пошла в госпиталь к Артамонову.
У штабс-капитана прострелено плечо, задета кость, и его дела невеселы. Он лежал с ранеными, привезенными из-под Каховки, у него был жар, но сознания он не терял.
– Ты возьми у меня деньги, - тихо сказал Артамонов.
Она поняла, что он собрался умирать.
– Я обойдусь, у меня есть, - ответила Нина. - Я была у Сычева...
– Дай воды, - попросил Артамонов.
Нина посмотрела на его единственную перевязанную и забинтованную руку, и до нее дошло, что он совсем беспомощный. Она налила в стакан воды из открытого графина, напоила его, пролив и на подушку.
– Им тоже, - сказал он, скосив глаза на соседнюю кровать.
Нина обошла раненых, одни отказывались, другие пили.
– Санитара позови, - сказал Артамонов.
– Чего ты хочешь?
– Позови. Мало ли чего хочу.
Она не стала навязывать свою помощь и вышла из палаты.
Из небольшого полукруглого зальчика доносились веселые голоса. "Эх! подумала Нина, сразу вспомнив томившихся на станции Ольгинской раненых. Ничего не меняется".
В зальчике на диване сидели трое с костылями, а на подоконнике, скрестив обутые в тапочки ноги, - Юлия Дюбуа. Нина не видела ее с того июньского дня, когда та приходила в магазин, и сейчас она почувствовала стыд за свой отход от добровольчества, за магазин, за падение. Но делать было нечего, Нина окликнула бывшую подругу.
– Григорова? - удивленно и чуть отстраненно спросила Юлия. - Что ты здесь делаешь?
Нина объяснила, и Юлия пошла вместе с ней искать санитара. Нинины каблуки стучали по кафельному полу.
– Много тяжелых раненых, - сказала Юлия с той же отстраненностью, обидной для Нины.
Санитара, молоденького мальчика, нашли в закоулках, где он читал "Севастопольские рассказы". Он покорно выслушал Юлию и не спеша пошел подавать судно Артамонову. Его неторопливость резала Нине сердце.
– Подгони его, - попросила она.
– Гриша, давай быстрее! - спокойно произнесла Юлия.
– Я быстро, - ответил санитар,
– Как живешь? - спросила Юлия. - Торгуешь или новое дело завела?
– Плохи мои дела, - призналась Нина. - Всего не расскажешь. Была богатой, стала нищей. Впору судна выносить.
Юлия сердито сузила глаза и вскинула голову.
– А мы выносим! - вымолвила она. - Ничего зазорного не видим.
– Я не собираюсь тебя разжалобить, - заметила Нина. - Надо будет, могу и судна... Мне от тебя ничего не надо. Только прошу присмотреть за моим раненым. Он совсем безрукий...
Ей не хотелось просить, но выхода не было. Наверное, Юлия по-прежнему видела в ней отступницу, иначе чем же объяснить ее холодность?
– Он - твоя пассия? - спросила Юлия.
– Обыкновенный инвалид, - ответила Нина. - Одну руку потерял еще под Таганрогом до Ледяного похода... Ты его видела у меня в магазине. С ним был безногий полковник. Полковника убили наши. По ошибке. - Она горько усмехнулась. - А магазин мой тоже закрывают наши. Я боюсь теперь только наших!
Юлии этот разговор явно сделался неприятен, она пообещала присмотреть за Артамоновым и, не расспрашивая о Нининых утратах, сослалась на дела, попрощалась.
Нина глядела вслед бывшей подруге, мягко ступающей по холодному полу. Две силы слились в Юлии Дюбуа - женственность и воля. За ней Нина ощутила память покойного Корнилова.
А за самой Ниной - никого.
* * *
В начале октября завершилась Донбасская операция, - каменноугольный район не взяли; потрепав левый фланг Южного фронта красных. Донской казачий корпус отошел в Северную Таврию. Это не было ни поражением, ни победой. Но против Русской армии Врангеля с каждым днем накапливалась все больше и больше частей Красной Армии, поэтому межеумочное положение белых грозило с течением времени привести к разгрому. Наступал решающий период. Весь фронт напрягся, перестраиваясь против Каховского плацдарма, чтобы форсировать Днепр и соединиться с Польшей.
В Севастополе было спокойно. Интеллигентские круги по-прежнему спорили о свободах и назначении власти, призывали к покаянию. Однако по другим признакам было видно приближение чего-то грозного: закрылись все меняльные лавки, крестьяне не желали участвовать в выборах волостных земских советов, военные критиковали кооперативы за связь с большевиками и производили обыски.
Врангелю сообщили об интервью Ленина какому-то бельгийскому журналисту, где говорилось, что Крым - единственная угроза Советам, ибо русский народ может заразиться демократическими идеями.
Но все-таки Севастополь жил надеждами, и только в госпиталях раненым снились кровавые бои.
Нина приходила в госпиталь каждый день, втягивалась в полузабытую работу с покалеченными людьми, постепенно ужасная потеря начинала покрываться дымкой забвения. При виде человеческих страданий ее драма отступала в тень. Сестры милосердия, не знающие, что такое богатство и каким трудом оно создается, смотрели на Нину как на героиню. Она вносила новые чувства в госпитальную скуку. Даже Юлия Дюбуа смягчилась и признала в ней давнишнюю подругу.