Русский крест
Шрифт:
Может, он еще не понял.
– Хочешь? - повторила она, поднимая гроздь.
– Давай, - сказал Артамонов.
– Возьми! - Нина отвела гроздь в сторону.
Артамонов вздохнул и признался:
– Я ведь помню тебя еще в Ольгинской. Ты на свои деньги нанимала подводы для раненых.
– Да, - сказала она.
– Тогда я подумал: вот!... У тебя на руках умер маленький кадет... Такие, как ты, поддерживали нашу надежду... А сейчас - что? - спросил Артамонов с проникновенной суровостью.. -
Ей стало досадно из-за его глупости. Неужели он собирался осуждать ее? За то, что она не опустилась до нищеты?
– Ну бери же! - потребовала она, протягивая ему виноград. - Ты не батрак, мы с тобой первопоходники. Или ты разочаровался во мне?
Артамонов взял гроздь и бросил ее обратно в ящик..
– Не надо так со мной, - попросил он. - Я могу вообразить Бог знает что. А если что взбредет мне в голову, меня не своротишь.
– Да ты как мальчишка! - упрекнула Нина, улыбаясь ему.
Артамонов опустил глаза. Сквозь редкие пушистые волосы стало видно, что вся его голова краснеет.
"Мальчишка, мальчишка! - подумала Нина. - Он меня боится".
– А что тебе может взбрести? - лукаво спросила она, подбочениваясь и выпячивая груди. - Ты робеешь?
– Ты чужая, - неохотно сказал Артамонов.
Она с вызовом подняла руки к затылку откровенным отдающимся движением, потом медленно сбросила руки вниз и, отвернувшись, окликнула в дальней комнате Алима:
– Виноград больно хорош, накинь-ка сотню.
Татарин ответил что-то непонятное.
– Пойди, скажи ему, - велела Нина Артамонову.
Могла ли она преодолеть его робость, подобно тому, как когда-то соблазнила Виктора Игнатенкова, привязав его к себе? Но тогда Нина была другой.
И больше Артамонов не слышал от нее о вдовьем одиночестве.
Через день объявился Винтергауз с незнакомым мужчиной в кремовом чесучовом костюме и канотье.
Нина закрылась с ними. Они беседовали недолго, и британец согласился уплатить фунтами за рудник и усадьбу. Он говорил, что коньюнктура сейчас в пользу Нины, и поэтому он уступает.
Незнакомец (это был нотариус) поздравлял Нину с удачной сделкой и раскладывал на холщовой скатерти купчие документы.
Она тупо смотрела на золотой перстень на его мизинце, и ей мерещилось какое-то другое золотое кольцо, которое она когда-то видела на мизинце - у кого же?
Нина ощущала растерянность и досаду. Винтергауз покупал ее последнее, ее кровь.
– Вы не верите удаче? - усмехнулся нотариус. - Позвольте, я взгляну на ваши бумаги.
Блеснул нотариусский перстень, чужие пальцы сжали ее собственность. "Не надо, - предостерег ее рассудительный голос. - Это враги. Где ты будешь жить, если продашь усадьбу?"
Но другой голос напомнил, что России больше нет и нельзя жить
Нина вспомнила, у кого видела золотое кольцо: у Корнилова. Бесстрашный генерал выплыл из прошлого, чтобы укорить ее, однако нагловатый стряпчий оттеснял его.
– Хорошо, я продаю! - сказала Нина.
Из кожаной папки, где хранились ее бумаги, высовывался край фотокарточки. Родина слала Нине последнее напутствие.
Винтергауз, уловив ее замешательство, заторопился идти поскорее в контору, подписывать купчую и получать долгожданные фунты.
– Да не убегу я! - насмешливо вымолвила Нина. - Или боитесь, что наши займут Донбассейн и я передумаю?
– А если не займут? - бросил нотариус и быстрым движением выхватил из папки фотокарточку. - Позвольте полюбопытствовать?
Нина ударила его по руке. Фотография Петрусика взлетела над столом. Нотариус отшатнулся, крикнул:
– Сумашедшая!
Винтергауз, покачивая головой, снисходительно похлопал его по спине, словно советовал утихнуть.
– Поднимите, - велела Нина.
Нотариус подумал немного, затем развел руками.
– Ну и темперамент!.. Я подчиняюсь, мадам! - сказал он, подняв фотокарточку с пола.
"Господи, до чего ты меня доводишь!" - мелькнуло у нее.
Надо было скорее кончать дело.
* * *
Вечером Нина уже была богатой. Она подарила пятьсот фунтов Артамонову, не зная, зачем это делает, просто жертвуя, как свечу поставила.
– Откупаешься? - догадался штабс-капитан.
– Я в Константинополь поеду, - сказала она. - Здесь ничего путного не будет.
– Не будет, - сразу согласился он. - Теперь наши либо в земле, либо нищенствуют.
Услышав эти слова, Нина раздражилась еще больше. Как ей хотелось, чтобы кто-то сохранял веру, тогда бы ей было легче.
Вокруг кружилась легкая жизнь Приморского бульвара с вечными интересами развлечений и самообмана, напоминающая бурление турецкой Перы. Странно было смотреть на мужчин и женщин, прогуливающихся неспешными шагами под перемежающиеся звуки волн и "Маньчжурского вальса", ведь они шли по краю пропасти!
– Пойдем к моим увечным воинам, - предложил Артамонов. - Устрою им праздник, а ты поглядишь, как прозябают калеки.. Не бойся - стонов не будет, народ там веселый.
Нина согласилась, испытывая некую вину.
Сперва она зашла в магазин, переложила в сейф брезентовый портфель с деньгами и взяла у Алима винограда и яблок.
Татарин перевязал два пакета бечевкой, потом грустно сказал, что приходил какой-то военный, оставил нехорошую бумагу.
Он подал ей листок с печатью комендатуры, где предписывалось "Русскому кооперативу" освободить занимаемое помещение к двадцатому сентября ввиду обстоятельств военного времени.