Русский крест
Шрифт:
– Приходите дня через два - три, - сказал он. - Мы ждем большие транспорты. Я скажу о вас секретарю...
Он взял из серебрянного стакана синий карандаш.
– Нервы, - заметил Петухов. - За вдов и детей сердце болит. Спасем ли всех? - спросил он сам себя и ответил: - Навряд ли!
И Нина как будто отшатнулась от пропасти. Что она могла доказать, отказавшись от милости Петухова? Вокруг рушились остатки державы, тяжелораненых не подбирали.
Нина смиренно поклонилась Петухову и Флоку и вышла из кабинета.
* * *
– Она действительно торговала с турками? - спросил
Петухов пожал плечами.
– Андрей Герасимович, какая же нас ждет катастрофа! - продолжал Флок. Вы говорите: Россия, империя! Но зачем?
Петухов ничего такого не говорил, он только мрачно таращился на действительного статского советника, думая, что чертовы немцы хоть и служат империи два века, а не отвыкли задавать дурацкие вопросы.
– И никто не знает - зачем! - уверил Флок. - Англичане - те купцы и мореплаватели, немцы - купцы и солдаты, французы тоже патриоты, своего не упустят. И всякая страна, даже самая маленькая и слабая, утверждает среди других народов свой флаг. А Россия?
– Что Россия? - не выдержал Петухов. - Тыща лет России!
– А почему у нас такое неодобрение всему, что несет отпечаток русской национальной идеи? - спросил Флок.
– Ну это не вопрос, - ответил Петухов. - Национальная идея - это крепкое государство, которому надо приносить жертвы... Эта молодая дама вправду продавала уголь туркам! Ей национальная идея, русская или турецкая, ни к чему. И нашим господам промышленникам, которые все на словах - Козьмы Минины, национальная идея требуется тогда, когда припер иноземный купец.
– Да, да! - воскликнул Флок. - Именно! В этом наша трагедия. И все они погибнут бесславно.
– Будем исполнять долг, авось кто-нибудь спасется, - сказал Петухов.
* * *
Среди ада новороссийской эвакуации Нина Григорова почувствовала постыдное счастье. Господь снова послал ей Симона, и теперь ей было обеспечено место на "Вальдеке Руссо". Французский крейсер лежал темным утюгом возле Южного мола рядом с английским и итальянским крейсерами и поджарыми американскими миноносцами.
Она не хотела думать, что будет с теми, кто не попадет на корабли. Все кончено, тысячелетняя Россия распалась. Какое Нине дело до этих несчастных, в страхе несущихся по улицам к пристани, до всех этих казаков с обозами и семьями, черкесов Дикой дивизии, распустившим свое зеленое знамя, будто Аллах мог подарить им сейчас пароход, до калмыков с кибитками и даже до офицеров-добровольцев, с которыми она прошла сестрой милосердия страшный Ледяной поход? Нет больше ни добровольцев, ни Вооруженных сил Юга России. Есть только серое море и беженцы.
Нина зачарованно смотрела между голов английских солдат, как по берегу моряки катят бочки и тащат мешки. В ней просыпалась хозяйка, мысленно завладевала всеми складами, которые наверняка здесь пропадут. Она повернулась к Симону и страстно взмолилась, чтобы он позволил ей взять на крейсер хоть малую толику от остающегося добра.
Он засмеялся:
– Ты неисправима!
Неподалеку кто-то закричал, прорываясь сквозь английское оцепление, и вдруг захлебнулся.
– Но что тебе стоит?! - воскликнула она, не замечая толпы разгоряченных людей. - Смотри, они увозят
Симон взял ее за руку и потащил к пристани. Но он опоздал.
Из толпы выскочила женщина в темно-синем пальто, кинулась перед Ниной на колени, обхватив ее ноги, запричитала, прося взять ее на пароход - она вдова корниловского офицера.
Нина не смогла вырваться и, приподняв ридикюль, оглядывалась на Симона. Француз стал поднимать женщину. Она рыдала и цеплялась за Нину.
– Пожалейте, ради всего святого! - взывала вдова. - Я все отдала! Проведите меня на корабль...
– И я все отдала, - холодно ответила Нина. - Этим сейчас никого не удивишь. Я тоже вдова офицера. Они убили даже моего ребенка... Чем я могу помочь? Идите к Деникину... Отпустите меня! - Она толкнула женщину и наконец освободилась.
Симон схватил ее под локоть, потащил, наваливаясь плечом на толпу.
– Компаньоны в Константинополе! - с ненавистью бросила вдова. - Крыса! Интендантская шлюха!
Симон больно сдавил Нине предплечье, - то ли в наказание, то ли в предостережение, и она стерпела.
"Что ты за печенега? - со злостью подумала Нина о себе. - Все тебе мало! Так и утопнуть недолго".
Упрекая себя, она быстро шла за Симоном и успевала оглядываться, примечая в мешанине беженского табора, что могло бы ей пригодиться. Среди повозок, женщин, детей, лошадей, коров и овец, среди хаоса, предшествующего потопу, Нина чувствовала две вещи: свое спасение и страх перед будущим.
Все-таки она оказалась умнее деникинских чиновников из Управления промышленности и торговли, когда продавала уголь в Турцию. Теперь у нее есть маленький задел.
А если бы жертвовала своим интересом, то не получила бы и места на пароходе, как та вдова корниловца.
Перед Ниной промелькнул образ Лавра Георгиевича Корнилова и всплыл ужас Ледяного похода, в котором погибли лучшие; черноглазое, дышавшее непреклонностью лицо Корнилова, склоняющегося над повозкой с лошади, где Нина везет раненых и где умирает раненый в грудь мальчишка-юнкер Христян, на мгновение заслонило весь новороссийский ад. И горе, пережитое Ниной за два года с того марта по нынешний март, изумило эту женщину, ибо ей почудилось, что все было не с ней, а с какой-то другой Ниной.
А если бы с ней, она бы не пережила...
Шел март тысяча девятьсот двадцатого года. Все было кончено, но хотелось жить даже без России.
Нина увидела белое пятно пухлой обнаженной женской груди и напряженное лицо молодой казачки, тычущей грудь в раззявленный в крике рот младенца. Симон заслонил казачку. Нина обернулась, испытывая жалость и тоску по гибнущей жизни.
Со стороны гор доносился орудийный гул, в городе трещали одиночные выстрелы.
Вскоре Нина и Симон пробились к набережной, где было уже свободнее. Но и здесь - те же повозки, кибитки, потерявшиеся, кого-то зовущие дети, сидящие прямо в грязи покорные старухи. Это была масса, которая с равнодушием воспринимала в марте восемнадцатого года отчаянную борьбу офицеров и которую все же завертело в водовороте.