Русский крест
Шрифт:
Чего он добивался? Она не заслужила таких речей.
– На моих глазах застрелили Романовского, - сказала Нина.
– За Романовского вы хотите выбить у нас кредит? - полюбопытствовал штатский. - Или право на вывоз товаров за границу?
– Я вернулась на родину, - сказала она. - Я хочу работать. Кто мне запретит работать? Вы запретите? Я вас не понимаю!
– Во имя "единой и неделимой", - усмехнулся штатский. - Вам никто здесь не поверит... Кто хочет работать, идет на фронт. Вы пошли бы в банно-прачечный поезд? Сейчас мы
– Это не совсем то, - ответила Нина.
– Вот! - раздраженно вымолвил человек. - Что там говорить!
Нина встала, подошла к нему и потребовала:
– Я сейчас вас ударю. Немедленно извинитесь!
– Вы с ума сошли?
Кочуков вскочил, схватил ее за руку:
– Успокойтесь... Это наш доктор. Он пессимист и циник. Не обращайте на него внимания.
– Пусть извинится, - повторила она. - У меня нет защитников: я русская.
– Я тоже не турок, - сказал доктор. - Я не хотел вас обидеть... Просто мы погибаем, все погибаем, все русские. История скажет: Россия погибла не столько от революции, сколько от спекуляции.
– Я не спекулянтка, доктор. Запомните это!
Доктор пожал плечами и отвел глаза, словно отодвинулся от Нины. Кочуков забарабанил пальцами по краю стола.
– Что же у вас происходит, скажите наконец! - вымолвила она. - Какой дьявол вас мучает?
Кочуков неохотно произнес:
– Я не понимаю, что происходит. Управление торговли и промышленности дает субсидии кому угодно, только не нам. Любому спекулянтскому лжекооперативу или предпринимателю. А нам, армейскому, государственному учреждению - только после скандала. Мы как сирота казанская.
– А вы тоже организуйте кооператив, - посоветовала Нина. - Давайте я организую под вашим крылышком какой-нибудь кооператив и будем жить по-современному. Как вам такая идея?
На Кочукова это никакого впечатления не произвело, а доктор снова придвинулся, сказал укоризненно:
– Зачем честным людям напяливать шутовскую маску?
Да этот доктор был больной! Как она раньше не разглядела? Больной офицерской благородной болезнью, которая всегда заканчивается жертвой. Жертвой и смертью. Во имя России, веры, народа.
Нина знала, что это такое. Но чтобы патриотизм был так убог, так беспомощен, так малоподвижен?
– Ладно, господа, - миролюбиво произнесла Нина. - Надо осмотреться. Не собираюсь ничего навязывать. Скажите прямо: я вам не ко двору?
– Вы согласны на банно-прачечный поезд? - спросил Кочуков. - Других вакансий у нас нет.
Однако Нина уже не чувствовала выталкивания. Возможно, они уже привыкли к ней, поняли, что она своя.
– Сверх штата можем взять, - добавил Кочуков, даря ей право считаться сотрудницей управления и питаться святым духом. - Согласны?
– Для начала? - уточнила она и подумала о Русско-Французском обществе, куда надо было теперь идти.
– Там посмотрим, - ответил капитан. - Булете работать вместе с доктором... Шапошников
Доктор вымученно улыбнулся, как будто спрятался, потом предложил ей две тысячи рублей взаймы. Бедный благородный Дон Кихот, он готов разделить с беженкой и предательницей свой черствый хлеб.
– Давайте, - сказала она. - Что можно на них купить?
У него блеснули глаза - видно, он ждал благодарности.
– На обед в ресторане, - сказал Кочуков.
Доктор выложил на стол восемь "колокольчиков" и совсем виновато признался, что больше не может дать; он был явно не турок, он делился последним, но наверное, был готов умирать за чистоту идеи.
Поколебавшись мгновение, Нина взяла деньги.
* * *
Нина вышла вместе с доктором Шапошниковым на солнечную улицу.
Летчик сидел на скамейке, раскинув руки, и глядел в небо. Фуражка лежала рядом, куртка была расстегнута. Своеволием и дерзостью веяло от его фигуры.
Втроем пошли в ресторан обедать. Все вокруг ликовало, море блестело, на Приморском бульваре играл военный духовой оркестр. Мухин парил возле Нины, теснил скромного доктора. Он летел над морем с пробитым баком и маслопроводом, мотор вот-вот должен был остановиться. Мухин, изогнувшись, задрал ноги вверх, закрыл подошвой сапога дырку в баке, держа при этом рычаги управления и пытаясь глядеть вниз, ибо до берега было еще дальше, чем до Господа. Он заметил турецкую шхуну. Мотор заглох. Гидроплан парил в небе, и летчик не мог понять, почему стало тихо. Посвистывал ветер, скрипели расчалки. Мухин поднял руку, согнув книзу кисть, повел в полуметре от Нины, показывая, как вел самолет.
– А вы, есаул, за кого? - спросил доктор. - За монархию или республику?
– А! - сказал Мухин. - Охота вам? - и продолжал говорить о своем знаменитом полете.
Доктор почувствовал зависть. Он часто завидовал таким самоуверенным счастливцам, они даже умирали как испанские идальго. Феодалы, черт их дери!
Он вспомнил Восточную Пруссию, загадочную жертву армии Самсонова и вдруг, заслоняя Мухина, встал образ полоумного поручика Новоженова - тот застрелил артиллерийского фельдфебеля за то, что фельдфебель не уступал занятую под ночлег избу. В тот же миг Мухин н Новоженов слились в одно. Бравый, жестокий, непотопляемый офицер был вечен.
Доктор приотстал на шаг от спутников. Он уже не завидовал, потому что тяжелая мысль задела его: вот сейчас идут рядом непримиримые фигуры русской жизни, военная сила и предпринимательское свободолюбие, у каждой своя дорога, и вместе им не быть.
Нина оглянулась, поймала доктора требовательным взглядом, словно упрекнула. Он понял, она не хочет, чтобы он отставал.
Сейчас у нее только двое знакомых и ни одного товарища. Мухин не сегодня-завтра улетит, а доктор Шапошников - против свободной работы капиталистов.