Русская дива
Шрифт:
42
Проводив взглядом выехавшую из ворот белую «Волгу», Анна спустилась с верхней веранды и, направляясь через нижнюю веранду в парк, чинно, как школьница, поздоровалась с киноклассиками:
— Добрый день.
И поскольку ее взгляд как бы случайно задержался на Кащенко, старику пришлось ответить вмеcте со всеми.
— Добрый, детка, добрый… — сказал он своим всенародно известным глуховатым баском и с характерной одесско-еврейской интонацией.
— А вас, значит, не взяли в магазин? — сказала Анна, как бы пробуя воду.
— Да, девочка, нас уже никуда не берут. Кончился спрос, — ответил он под смех своей компании.
— А хотите я вас повезу? Я с машиной.
— Спасибо,
Компания снова засмеялась.
— Как хотите, — сказала Анна, чувствуя, что дальше нажимать нельзя. — А то я как раз собралась в Тарасовку, там директор базы — мой бывший подзащитный. Думаю, у него и для вас нашлось бы что-нибудь.
Кащенко переглянулся с приятелями.
— Или поехать? — полуспросил он их с той же неподражаемой одесско-еврейской интонацией.
— Обязательно поехать! — сказал ему Прут. — Если бы меня пригласила такая девушка, я бы поехал с ней еще дальше!
— Несмотря на диагноз врача? — сказал ему Райкин и ревниво спросил у Анны: — Вы только певцов возите?
— Нет, я и вас повезу. С удовольствием! — зарделась Анна от своей удачи и от общения с самим Райкиным.
Через десять минут, наспех переодевшись и захватив свою сумочку, она выехала из ворот Дома творчества и, свернув направо, покатила по проселочной дороге на северо-запад, в Тарасовку. В ее желтом «жигуленке» сидели сразу три корифея советской культуры: впереди тучный семидесятилетний Кащенко, а на заднем сиденье — великолепный Аркадий Райкин и Юлий Райзман. Что в переводе на американские, скажем, стандарты было бы адекватно малолитражной «субаре» с Фрэнком Синатрой на переднем сиденье и Бобом Хопом и Сиднеем Люметом на заднем. Затаив дыхание от ответственности за такой бесценный груз, Анна вела машину так медленно, что Кащенко взбунтовался:
— Детка, с такой скоростью возят только на кладбище!
— Тут был знак ограничения скорости, — оправдалась Анна.
— Анечка, — сказал Кащенко, — для нас уже нет ограничений. Ни в чем.
— Кроме, конечно, болезни Прута… — заметил сзади Юлий Райзман.
Очень скоро Анна обнаружила, что весь их стариковский юмор так или иначе сворачивает на эту тему. Конечно, она могла сразу же взять быка за рога и начать допрашивать Кащенко насчет его знакомства с Дмитрием Барским. Но она не спешила. Она наслаждалась столь неожиданной простотой общения с великими артистами и шутливо-ревнивой пикировкой Райкина и Кащенко, имевшей почти нескрываемую цель произвести впечатление на нее, Анну. Райзман в этой пикировке участия не принимал, а только улыбался тонкими губами и безбровыми глазами мудрой черепахи.
На развилке дорог, одна из которых вела в Тарасовку, но была перегорожена шлагбаумом с армейской охраной и надписью «Военная зона», Анна, вздохнув, стала сворачивать на боковую, чтобы ехать согласно указателю: «Тарасовка — объезд 15 км».
— Стоп, детка! — сказал Кащенко. — Куда вы?
— В объезд.
— Не надо. Езжай прямо.
— Ведь прямо короче, — сказал сзади Райкин.
— Но тут запретная зона!
— Конечно. У нас вся страна запретная зона, — сказал Кащенко. — Езжай прямо, девочка, слушайся старших!
Анна послушно поехала прямо, полагая, что у стариков есть какой-то пропуск. И остановилась перед шлагбаумом и долговязым молодым автоматчиком, который расхлябанно вышел из караульной будки им навстречу.
— Куда едем? Пропуск! — нагловато сказал этот автоматчик, видя, что в машине нет офицеров.
Анна вопросительно повернулась к Кащенко и Райкину, и автоматчик вслед за ней перевел на них свой взгляд. И лицо его разом изменилось, ресницы заморгали, а челюсть буквально
— Открой, милый… — мягко сказал ему Райкин.
Автоматчик растерянно вскинулся по стойке «смирно!», отдал честь и рявкнул:
— Слушаюсь, товарищ Райкин! Разрешите выполнять?
— Выполняй, милок, выполняй, — сказал ему Кащенко.
— Слушаюсь, товарищ Кащенко!
И автоматчик бегом ринулся открывать шлагбаум, а открыв, снова замер у будки по стойке «смирно!» и держа руку под козырьком своей армейской фуражки.
— Спасибо, — царственно кивнул ему Кащенко, когда они проезжали мимо.
— Служу Советскому Союзу! — рявкнул солдат во всю глотку.
Анна, с трудом сдерживая смех, дала газ, а Кащенко ревниво повернулся к Райкину.
— Все-таки он из-за тебя нас пропустил или из-за меня? — И спросил у Райзмана: — Рэбэ, ты как считаешь?
— Мальчишки! — осуждающе сказал мудрый Райзман.
В тарасовском магазине «Сельхозкооперация» этот сюжет повторился в несколько иной интерпретации: директор и все служащие настолько обалдели от явления «живых» Кащенко и Райкина, что немедленно закрыли магазин и стали обслуживать только именитых клиентов, вытащив из потайных закромов даже финские костюмы с двойной бортовой строчкой и бразильские туфли-мокасины! И пока Райзман, Райкин и Кащенко, кряхтя, возились в кабинете бухгалтера, преображенном в примерочную, директор магазина самолично сбегал в соседний ресторан и притащил оттуда марочный армянский коньяк «Грэми» десятилетней выдержки, шампанское, шашлыки из осетрины и еще какие-то закуски, которыми сервировал письменный стол в своем кабинете, говоря Анне: «Анна Евгеньевна, теперь я ваш должник по гроб жизни! С такими людьми познакомила! Уговорите их со мной хоть рюмку выпить! Я же внукам буду рассказывать, с кем я пил!..»
На обратном пути, довольные покупками и выпившие по рюмке коньяка классики совершенно размякли, а Кащенко своим знаменитым, как у Луи Армстронга, хрипловатым голосом стал мурлыкать какой-то мотив.
— Что это за песня, Леонид Иосифович? — осторожно спросила Анна.
— Это Дунаевский, «Марш нахимовцев», — ответил за него Райзман.
— Рэбэ, — тут же повернулся к нему Кащенко, — ты всегда прав, но когда ты пьян, ты прав не всегда. Это такой же Дунаевский, как я балерина Большого театра. Это, Анечка, еврейский танец «а шэр», из которого Исаак Дунаевский сделал «Марш нахимовцев».
— В таком случае, — сказал Райкин, — все советские марши двадцатых годов вышли из еврейских мелодий.
— А ты знаешь, с чего это началось? — спросил Кащенко и продолжил, не ожидая ответа: — С Монечки Грасса! В восемнадцатом году в штаб Первой Конной армии пришел пятнадцатилетний еврейский мальчик Мойша Грасс. И сказал, что ему нужно видеть командира Семена Буденного. Вы слышите, Анечка?
— Конечно, слышу, Леонид Иосифович! — отозвалась Анна, стараясь вести машину помедленней.
— Ну, его, конечно, не пускают, говорят «пошел отсюда!» А он опять: «Хочу видеть Буденного по важному делу!» А ему опять: «Пошел отсюда, нам не до тебя, у нас всю армию вши заедают!» А он опять: «Хочу видеть товарища Буденного по важному делу!» Ну, пустили его, ладно. Буденный у него спрашивает: «Чего тебе?» А Моня ему: «Я композитор, могу написать для вашей армии такую песню, чтобы ваших бойцов сама в бой вела!» Буденный покрутил ус и говорит: «Ладно, в бой своих солдат я как-нибудь сам поведу. А вот мне нужен марш, чтобы водить этих засранцев в баню мыться. А то не хотят мыться, понимаешь?! Можешь такой марш сочинить?» «Могу!» — говорит Моня, встает, ширяет по сторонам своими еврейскими глазками и вдруг как замарширует на месте да как грянет на мотив фрейлехса: