Руна смерти

Курылев Олег Павлович

– А что известно о спасенных?

– Пока говорят о тысяче человек. Точных данных нет и не скоро будут. Их подбирали несколько кораблей и развозили в самые разные места. Многие продолжают умирать от переохлаждения.

Ротманн, понимая, что других подробностей не услышит, вынужден был поблагодарить капитана. Прощаясь, он молча вскинул правую руку вверх, на что убежденный нацист Вольфганг Лют ответил менее энергично, как и подобает старшему по званию и еще более старшему по занимаемой должности.

Возвращаясь пешком домой, Ротманн думало Юлинге. Он не был особенно потрясен –

в конце концов их всех ждало что-то подобное, и они это знали. Но почему «Густлов»? Был ли Юлинг в сознании и знал ли, куда попал? Помнил ли он рассказ Дворжака? Впрочем, если был в сознании, то наверняка вспомнил.

Нет, всё это не просто так. Это не может быть простым совпадением. Слишком уж…

Придя домой, он стал просматривать сегодняшние газеты в надежде выловить хоть какую-то информацию о событиях в Балтийском море. В это время в дверь постучали. Это был сосед. Дан никогда не звонил Ротманну, давая особым стуком своего мундштука понять, что это он, и никто иной. Можно было смело выходить хоть в трусах, не опасаясь наткнуться на посторонних, – за дверями мог быть только отставной моряк в старом халате, с прокуренной костяшкой в зубах.

Но на этот раз вместо шахматной доски в руках капитана была бутылка. Ротманн понял, что что-то произошло. Они молча посмотрели друг на друга, после чего Ротманн посторонился, пропуская соседа, и закрыл за ним дверь.

– Сегодня мне позвонил капитан Лют, – сказал Дан, усаживаясь в кресло. – Он просматривал списки пассажиров «Вильгельма Густлова». Искал там знакомых моряков и выпускников своей школы. – Он вздохнул. – Я думал, мой Фриц плавает в Атлантике, а на берег сходит где-нибудь в Вильгельмсхафене. А его занесло на Балтику…

– Его нашли в списке? – спросил Ротманн, когда Дан, задумавшись, замолчал,

– Да. В списке раненых, которых собирались вывезти. Нет ничего нелепее для подводника, чем утонуть в качестве пассажира на гражданской посудине.

– Ты рано делаешь выводы, – стал возражать Ротманн, – там много спасенных, в том числе и среди эвакуированных раненых.

– У тебя есть какая-то информация, Отто?

– Нет, но мне об этом час назад рассказывал сам Лют. Я был у него. Там среди раненых оказался и мой недавний сослуживец. Ты должен был видеть его – он иногда приходил сюда.

– Такой молодой и лощеный?

– Вот-вот. Это Юлинг. Уж как его-то туда занесло…

– И что же тебе сказал Вольфганг?

– Да в общем-то мало что. Спасено более тысячи человек. Точных данных и списков пока нет. Но раненых спасали особо, и ты по-прежнему должен надеяться.

– А кто тебе сказал, что я не надеюсь? Даже если спасся один человек, я буду считать, что это мой сын, пока меня в этом официально не разубедят. Давай, тащи, что там у тебя есть. Шахматы сегодня отменяются. И чай тоже…

Антон стоял у окна и вслушивался в завывания ветра. Несколько дней назад Ротманн рассказал ему о внезапном переводе Юлинга в действующие на Восточном фронте войска и недавнем обнаружении его фамилии в списке пассажиров утонувшего лайнера. Они коротко поговорили на эту тему, не придя ни к какому выводу. Потом Ротманн сказал, что опасается, как бы новый начальник гестапо не раскопал дело о неустановленном психе со странными предметами в карманах. Если он заинтересуется

этими самыми предметами и захочет на них взглянуть, а они лежат в одной из коробок в их хранилище, то это чревато большими неприятностями.

Когда он уходил, Антон еще раз вспомнил о Юлинге, посочувствовав его фатальному невезению.

– Между прочим, прощаясь со мной, он посоветовал вас убрать, – сказал Ротманн с насмешкой во взгляде.

– Что ж, может быть, я на его месте посоветовал бы то же самое,

Вспоминая этот разговор, Антон услышал лязг ключа в замочной скважине. Пришел Ротманн. Он посмотрел на настенные часы – было около двенадцати – и поздоровался. Бросив на кресло большой сверток и свое меховое кепи полувоенного образца, он, не снимая пальто, сел на стул и достал из внутреннего кармана пачку документов,

– Вам нужно исчезнуть вторично. На этот раз из города.

– А что случилось? – сердце Антона екнуло.

– Боюсь, Веллер скоро всё же доберется до вас. А значит, и до меня. К тому же вам представился подходящий случай уехать именно сейчас. Вот, возьмите, – Ротманн протянул Антону документы. – С этой минуты вы Адам Родеман, фольксдойче из Риги. Вас с братом родители вывезли еще детьми в двадцатом году. Жили в Чехословакии. В Германии несколько лет. Живете в маленьком городке Герлиц, о чем в паспорте имеется прописка. Запомните адрес. Это у самой восточной границы, русские уже в тридцати милях оттуда, так что скоро он будет оккупирован и что-либо проверить относительно вас станет невозможно. Здесь ваша трудовая книжка. Медицинское свидетельство, согласно которому вы непригодны даже в фольксштурм по причине эпилепсии. Ваши родители умерли еще до войны. Брат погиб в 1943 году за свою новую родину и фюрера, о чем у вас имеется похоронное свидетельство. Все это вам нужно будет заучить. – Он подошел к свертку и развязал бечевку.

– Здесь пальто гражданского образца, а шинель придется оставить дома. Спорите со своей куртки и кепи все знаки различия, если не хотите, чтобы к вам на каждом шагу цеплялись патрули.

Ротманн прошел на кухню за стаканом воды. Он продолжал прямо оттуда:

– Сегодня в пять часов вечера вам нужно быть на вокзале. Я объясню, как туда пройти. Здесь недалеко. Поезд на Лейпциг. В вашем паспорте билет. Шестой вагон, двенадцатое место. Там и встретимся.

– Вы тоже едете? – обрадовался Антон.

– Мы с вами едем вместе. В моем распоряжении четыре дня, после чего я должен буду вернуться.

– А я?

Ротманн остановился напротив Антона.

– А с вами решим по дороге. Кстати, сегодня начинается Масленица. – Он снова сел и задумался. – Ну ладно. Остальное при встрече в поезде. Уходя, погасите свет. Вот вам ключ. Заприте дверь на два оборота и принесите его мне в вагон. А теперь смотрите сюда, я покажу вам, как пройти на вокзал.

Антон впервые шел по этому городу с документами в кармане. Он заучил все, что в них было написано: даты, адреса, имена. Идти он старался деловито, не оглядываясь по сторонам. Высоко поднятый воротник пальто, солдатское кепи и шарф мало спасали от пронизывающего февральского ветра. Над Балтикой висели тяжелые свинцовые облака, и, хотя снега почти уже не было, приближения весны не ощущалось. Это была скорее поздняя осень, хотя Ротманн что-то говорил про Масленицу.