Румбо
Шрифт:
— Погляди там, внутри… царапает что-то…
Румбо приблизил туфлю к лицу: она была тёплой, и слегка пованивала.
Неожиданно Румбо возбудился, что стало тотчас заметно.
— 3ой, ты глянь… извращенец! — Лена вырвала туфлю у него из рук.
— Костян, ты идёшь?! — в третий раз окликнул его Валера.
— А?!
— Костян, ты идешь?
— Костян!
…
Румбо встрепенулся и протер глаза: похоже, он потерял на некоторое время сознание. Или опиюшно воткнул, увидев сон наяву. Но что-то в происходящем
Румбо взвизгнул и присел на корточки.
Колодец кружился вместе с головой: весь бетонный стакан, дно и стены, вращались всё быстрее, разгонялись, как центрифуга. Шуршало, закручиваясь смерчем, костное крошево; и нарастал, трубил Адским органом идущий из недр вой.
Когда Адская машина разогналась до скорости Стиральной, облепленного мощами Румбо распластало по стене; в черепе его померкло, из ушей текла кровь.
Так продолжалось долго: казалось, бесконечно.
Но вот обороты стали спадать. Карусель безумия замедлялась, а в ушах стоял жуткий пересвист кладбищенских птиц.
Румбо не почувствовал, когда она остановилась, потому что потерял сознание: прошло не менее получаса, прежде чем робкие проблески его забрезжили снова.
— В космонавты меня бы не взяли… — шелестело в мозгу, а липкий в пене желудок выворачивало через сухие как задница губы.
Казалось, мукам не будет конца.
Но вот постепенно одурение отступило. Меньше спазмировало изодранное блёвом горло. Не колотил в висках оглушительный Молот Смерти.
— Я слышал Молот Смерти! — каркнул ощером Румбо, в трясучке вставая на ноги.
Стоять!
Семь раз упал — восемь раз встал: кто не встает, тот падает.
Мучительная икота свела дыхание.
Молот больше не бил по ушам, но теперь в них стоял звон, и ощутимо давил на голову. В глазах искрило.
На спине его кровавыми разводами отпечатался витиеватый узор.
Эге, а что если эта центрифуга так всё время включаться будет?? И так — на всю оставшуюся жизнь?…
Так оно и случилось: через некоторое, проведенное в безумном вытаращиваньи время, центрифуга заработала снова.
Румбо казалось, что собственное сердце метило послать его в нокаут точным ударом кулака в подбородок. Он попеременно терял сознание.
Когда же оно возвращалось к нему странными призрачными проблесками, едва сформировавшийся пучок смысла пронзал истерзанный разум вопиюще-
— Неужели я всё еще жив?!
На какой-то стадии собственная живучесть утомляет. И хочется покончить с этим разом, но не как истерик — выбив себе мозг из дедушкиного ТТ — а с достоинством, запланировано, по-взрослому.
Не сгинуть, но торжественно уйти, так сказать.
Чтобы воскреснуть в легендах потомков.
У наших потомков еще будут
И о ком же будут эти легенды? Или, что более вероятно: о чем?
Румбо ожидал следующее вращение с надеждой, которой висящий на осколках собственных костей колесованный одаривает тяжелые шаги палача, приближающегося, чтобы ударом стального лома поставить летальную точку.
Когда же я, наконец, сдохну?!
И тот час сознание меркло.
Постепенно он научился управлять этими помрачениями рассудка, дивясь суетной мыслишке, что считает себя не более сумасшедшим, чем сосед по очереди к кассе.
А кто крайний в очереди?
Нет, не поставить вам меня в очередь, думал остатками мозга Румбо. Ни пронумеровать, ни зацепить, ни проконтролировать. Боль по сути не так и страшна, как предвкушается. Я буду учиться любить боль, но не как мазохист, а как Прометей. Иного выхода нет, и не предвидится. И если ты, брат Гаврила, запытаешь меня своей могилой до смерти, мне нечего будет противопоставить тебе, кроме своего упрямства, от которого в мирососедствующем свинарнике типа нашего часто бывают только проблемы.
…Осознание вернулось к Румбо, когда он понял.
При вращении Адского колеса центробежная сила прижимала его к стене с такой силой, что буквально выдавливала внутренности. А сейчас, например, одним из хаотичных конвульсивных подергиваний он добился поразительного результата: переместился вертикально вверх по вращающейся стене. Он висел на стене, приплющенный — а заветная скоба была так близко… Ему не хватило времени, чтобы собраться для серии резких перемещающих вверх рывков всем корпусом, пока работает центрифуга: потерял сознание, а когда очнулся, машина уже встала.
Машина встала.
Или нет?
Он уже не понимал этого.
Он продолжал бросаться на стену, надеясь, что она удержит его. Продолжал выбиваться из сил.
Некоторые подумают, что это и есть — реальное сумасшествие.
Когда не различаешь, где право, где лево.
Когда не понимаешь, бодрствуешь ты — или спишь.
Когда то, что сопротивляется в тебе смерти, угасает подобно нити накала перегоревшей лампочки.
А потом настала оглушающая тишина.
Мысли ушли.
Ушли — вместе с тараканами.
Он долго стоял, оглушенный этим известием, немой рассудком, с колотящимся от любви к своему сердцу дыханием.
…И тут снова начался спуск в Бездну.
Только на этот раз, взметнув удушливое облако праха, дно колодца полетело вниз с рвением скоростного лифта.
В нос рвануло разложившейся сыростью, кровь застучала у глотки, фосфорной кляксой стал удаляться свет, и высасывающая вонь Преисподней скрутила изодранные внутренности, превращая каждый вдох в конвульсию, а каждый выдох — в отчаянный крик.