Румбо
Шрифт:
И, словно волна, неотвратимо заливающая прибрежные скалы, хлынуло…
…Она лежала на нем, всхлипывала и подёргивалась.
Со стороны могло показаться, что она плачет.
Но Румбо знал: от счастья не плачут.
Придорожная трава
Оракул мучается. Чистые трубы. Мы больше не будем думать о грустном. Мы возьмем в руки заступ, возьмем лопату, топоры и кирку. Будем прорубаться в неведомое. Сквозь камень и лёд, сквозь мясо и души. Сталь проложит нам путь.
Потому
Но кто до конца себя знает? Порою нас уносит в такие дали, что вряд ли лелеешь вернуться. И там, в этом черном омуте неведомого, светят нам чьи-то фары.
Значит — нам туда: педаль в пол, и пусть повезет. А коль повезет, пусть вывезет.
Оракул мучается. Чистые трубы. Коней на переправе не меняют. Это практично. Поменять коней можно где-нибудь в другом, более подходящем для этого месте. Красных коней через одного обменяем на чёрных, а гнедые кобылы пускай идут против зебр. Такой вот неоднозначный табун понесет наши головы к цели. 200 лошадиных сил.
Всадникам приказано оголить торсы и надеть колпаки с бубенцами. В одной руке поводья, в другой — сабля. Этой саблей надо умудриться разрубить врага наскоку. И при этом самому не попасть под чье-нибудь лезвие. Крылатых ракет в те времена не делали, а вот так, по-простому — завсегда пожалуйста.
Были еще всадники с кувалдами, и кареты, груженые доверху трупами. Была пехота упырей с копьями, были боевые гильотины-колесницы, были детишки с топориками и рыцари с бензопилой.
Оракул мучается. Чистые трубы. Не кормят малолетних забулдыг. Смышленый парнишка раздобудет как-нибудь себе на пищу сам. Один украдет, другой стащит, третий выморозит, четвертый — головой заработает.
Голова имеет много применений.
Например, ей можно играть в футбол. В былое время по телевидению показывали как белые парни из ЮАР гоняют по полю голову негра. Но то время прошло, и скоро уже негры начнут забрасывать ваши головы в баскетбольные корзины.
Еще голова сосет. Для этого, как известно, наиболее приспособлен рот. Сложная структура, очень подвижная, плюс щёки… зубы вот только мешают. Но, наловчившись как следует, и их начинаешь использовать. Это кому что нравится, да.
Какие еще применения есть у человеческой головы? Можно сделать из неё пивную кружку или пепельницу. Это кто во что горазд: кто-то любит пиво пенное, а кто-то шишки смолистые. И то и другое бьет в голову.
Еще голову можно приспособить под абажур. Светильник такой, как сейчас принято говорить «готический». Насверлить там отверстий, в отверстия бутылочные стеклышки вставить — залюбуешься.
Голову, в конце концов, можно просто высушить и поставить на рабочий стол в виде экспоната. Коллеги будут подходить и спрашивать:
— Ух ты… это чья?
А ты всякий раз отвечать будешь разное:
— Это Гена Притёртый, мой самый заклятый враг.
— Сам не знаю: купил
— Это мой отец. Он погиб (тщательно сдерживаемые рыдания).
— Это брательник мой Жорка. Я его в детстве на даче у бабушки в помидорном парнике изнасиловал, а башку отпилил ножовкой.
— Это так называемый Веселый Покойник: восточная безделушка, напоминающая нам, что ничто не вечно.
— Моя. Сделана на заказ из копченой колбасы и черного перца.
— Это голова чечена, которую папа привез из командировки в Грозный.
Оракул мучается. Чистые трубы. Подмастерьем ты сгодишься на разное. И распорки лыком подвязать, и чешую к оконным стеклам приклеить, и огород вспахать, и детишек заделать.
Последнее, разумеется, приятнее всего: стать осеменителем. Родоначальником породы. Распределить гены по маткам, так сказать. Размножиться в поколениях. Также думают бараны и племенные быки, когда природа зовет на случку. А Бурёнку завтра зарежут. Дедушкиной саблей по горлу.
А ты смогла бы пойти на такое? Или ты можешь лишь медленно? Забывая, оглядываясь, споря. Разменивая жизнь у кассы супермаркета. Спуская гной вины в унитаз соблазна, меняя кожу, перекрываясь, пукая?
А смог бы он? Смог бы он поскакать наперевес с саблей, и срубить врагу голову с плеч, самому потеряв лишь два пальца? Думаю, что он не из этой породы. Он не боец, он — наблюдатель. Наблюдатель всё фиксирует, но ничего не делает. У наблюдателя море информации, но она постоянно обесценивается, ибо вышла из оборота.
Оракул мучается. Чистые трубы. Подайте ему кружку пива. Чтоб пил и рыгал, ну! Чтоб зашипело пиво по трубам его чистым. Чтоб зарыгал оракул свежо и пронзительно.
<В школе несколько моих одноклассников умели намеренно набирать в пищевод воздуха, чтобы затем отрыгивать его с ошеломляющей пронзительностью. Один сорвал так урок. Другой однажды рыгнул столь мощно, что шедшая по противоположной стороне улицы женщина выронила сумку и перекрестилась.>
Итого имеем: брючный шов, молекула пропана, карбонарий, печь и мачта. Из такой целлюлозы трафареты не клеятся. Они лишь алеют на вершинах заводских труб, когда очередной сталевар испускает дух, скалясь копченым лицом в пылающее жерло домны.
Но мы-то с вами не сталевары: куда нам. Мы — шлак, отходы, нифеля, бутор. Из нас уже мало что вытянешь. Но мы все еще сопротивляемся, мы все еще держимся: мы не сдаемся. Даже зная, что фронт уже за спиной. Зная, что шансов нет.
Чтобы прожить здесь еще один день, не самый хороший, но и не очень плохой: обычный день, исполненный радости.
Раньше думали, что зомби существуют лишь в сказках, на несвежих салфетках желтых газет, в телевизионной душегубке: где угодно, но на дистанции. Эта дистанция позволяла расслабиться, успокоиться, не нервничать… зомби есть, возможно, да, возможно существуют, но не достанут, не здесь, не сейчас… ага.