Рука Москвы

Таманцев Андрей

— Странный ты человек, Фитиль, — рассудительно проговорил Муха. — Я тоже люблю точные формулировки, но нельзя же доводить их до абсурда. Если все детализировать, как делаешь ты, можно зайти черт-те куда. Сварился. Уж тогда не сварился, а недоварился. И сразу новые вопросы: в какой степени недоварился, сколько еще нужно было варить до состояния полной готовности.

— Муха! — ужаснулся Томас. — Ты говоришь страшные вещи!

— Я говорю страшные вещи? Это ты говоришь страшные вещи. Я всего лишь сказал, что формулировка

«погиб в огне» не кажется мне удачной. Лучше просто «погиб». Или «героически погиб». А еще лучше: «Героически погиб за родину». Мечта любого истинного патриота. Патриоты не истинные мечтают, чтобы за родину героически гибли другие люди. А патриот истинный героически гибнет сам. Господин Янсен оказался истинным патритом. Хотя, возможно, от себя он этого не ожидал.

— Кончай трепаться! — приказал Артист.

— В самом деле, давайте сменим тему, — поддержала его Роза Марковна. — Семен, вы бывали раньше в Эстонии?

— Нет, к сожалению. Или к счастью.

— Вам не нравится Эстония?

— Сначала она им не нравилась, — подсказал Томас. — А теперь начала нравиться. И я очень этому рад. Не потому, что я патриот. А потому, что я люблю Эстонию.

— Я тоже люблю Эстонию, — сказала Роза Марковна. — Мне будет очень ее не хватать. Сейчас начинается самое хорошее время. Весна.

— Да, это хорошее время, — согласился Томас. — В детстве мы поджигали сухую траву и убегали от огня. Меня за это пороли, но все равно было очень весело. С тех пор я люблю весну. Лето я тоже люблю. Даже осень люблю. А зиму не люблю. Зимой люди становятся какими-то неприветливыми. Зима похожа на старость.

Он умолк и стал думать о том, что сказал. Ему понравилась случайно высказанная мысль. Получилось нечаянно, но неглупо. Старость — это одиночество. А когда человек чувствует себя одиноким? Зимой.

Томас посчитал, что на этом тема времен года исчерпана, но Роза Марковна сказала:

— Это моя последняя весна в Эстонии.

— Почему последняя?

— Потому что мне придется уехать.

— Куда?

— Куда уезжают евреи? В Израиль, друг мой. Другого места для евреев еще не придумали. Были попытки придумать другие места. Но евреи там почему-то не приживались.

— Вы имеете в виду Биробиджан, — догадался Томас.

— Нет. Я имею в виду Освенцим.

— Извините, — смутился он. — Я не хотел навести вас на такие мысли.

— Вы-то при чем? На Метсакальмисту похоронен мой прадед. В этой земле прах всей моей семьи. Завтра в нее закопают фашиста. Я не могу этому помешать. Но я не смогу больше ходить по этой земле. Она будет проклята. Она притянет к себе всю злобу мира. Я уехала бы немедленно, но меня удерживают очень близкие мне люди.

— Но… — Томас обернулся и посмотрел на Артиста и Муху. — Можно сказать?

Они хмуро переглянулись. На лицах обоих была неуверенность.

— Нужно сказать, — убежденно заявил Томас. —

Ей обязательно нужно сказать!

— Ладно, скажи, — разрешил наконец Артист. — Но сначала… Роза Марковна, можно мне сесть за руль? А вы спокойно поговорите. Не отвлекаясь на дорогу.

— Меня не отвлекает дорога. О чем вы хотели сказать?

Артист пожал плечами и кивнул Томасу, как бы подтверждая разрешение говорить.

— Роза Марковна, вам не нужно никуда уезжать! — обрадованный этим разрешением, заторопился Томас. — Не будет на Метсакальмисту никакого праха фашиста! Я вам говорю, не будет!

Она сухо напомнила:

— Похороны состоятся завтра в десять утра.

— Похороны будут. А останков не будет. Вы можете мне не поверить, но ребята не дадут соврать. Не было никакого фашиста в гробу. В гробу вообще никого не было.

— В гробу? — переспросила она. — Про какой гроб вы говорите?

— Про тот, который откопали в Аугсбурге. На котором было написано: «Альфонс Ребане, 1908–1951».

— Это было написано на гробу?

— Да нет! На камне! На камне, который стоял на могиле! На могиле, из которой вытащили гроб! Понимаете?

— Понимаю. Гроб вытащили из могилы. Откуда же еще можно вытащить гроб? И что?

— В том-то и дело, что ничего!

— Что значит ничего?

— Ничего значит ничего! — начал сердиться на ее непонятливость Томас. — В гробу не было никакого фашиста! В гробу было немного земли, немного камней и немного костей коня. Очень может быть, что на этом коне когда-то ездил фашист. Но разве можно по этой причине сказать, что в гробу останки фашиста? Это просто глупо. Поэтому я и говорю, что не нужно вам никуда уезжать.

Роза Марковна остановила «фиат» и повернулась к Артисту.

— Садитесь за руль, Семен. Вы правы. Этот разговор требует всего внимания.

Артист занял ее место, а она пересела на заднее сиденье и закурила коричневую сигарету «More». Кивнула Томасу:

— Продолжайте.

— Да нечего продолжать. Я сказал все.

— Начните с начала. И не опускайте подробностей.

Выслушав рассказ Томаса об эксгумации, она внимательно посмотрела на как бы окаменевший затылок Артиста, а потом обратилась к Мухе:

— Это правда?

— Да.

— И это все, что вы можете мне сказать?

— Все.

— Тогда объясните мне, что это значит. Кого же похоронили в Аугсбурге?

— Никого. Пустоту.

— Кого будут хоронить завтра на Метсакальмисту?

— Пустоту. Прошлое.

— Спрошу по-другому. Где похоронили Альфонса Ребане?

— Этого мы не знаем.

— Когда его похоронили?

— Этого мы тоже не знаем.

— А что вы знаете?

— Кое-что знаем. Но гораздо меньше, чем нужно.

— Кто вы такие, молодые люди? — спросила Роза Марковна. — Кто вы такой, Олег Мухин? Кто вы такой, Семен Злотников? Откуда в вас эта жуть?