Рука Москвы
Шрифт:
Но главное, что было в кейсе: три пачки старых гербовых бумаг, перевязанных шпагатом.
Томас поразился:
— Но это же…
— Да, — кивнул Артист. — Это купчие твоего деда. Мы хотели отдать их Розе Марковне.
— Она бы их не взяла.
— Тем более. Теперь это все твое.
— Откуда они у вас?
— Неважно. Важно, что их нет там, где они были еще вчера.
Томас оглянулся на дальний берег залива, где чадило то, что еще вчера было базой отдыха национал-патриотов.
— По-моему, я знаю, где они были. В сейфе Янсена?
— Верно, — сказал Муха. — Там они и были. В этой фразе мне больше всего нравится прошедшее
— И он вам их отдал?
— Почему нет? Как попросить.
— И что мне с ними делать?
— А вот это, Фитиль, решать тебе.
— Ну вот, Рита Лоо, я снова самый богатый жених Эстонии, — констатировал Томас. — Ты выйдешь за меня замуж?
— Нет, — сказала она. — Я не хочу быть самой богатой вдовой Эстонии.
— Мне кажется, мы с тобой поладим. Мы сходимся в главном. А в чем главное? В том, что не в бабках счастье. Мне тоже почему-то не хочется, чтобы ты стала самой богатой вдовой Эстонии. И вообще вдовой. Из-за этих бумаг образовалось уже два трупа. Нет, три, если считать и генерала Мюйра. А его можно считать, он приложил к этим бумагам руку. Три трупа. Пожалуй, хватит. Как ты считаешь?
Рита оглянулась на бывшую базу отдыха национал-патриотов и заметила:
— По-моему, уже четыре.
— Шесть, — сказал Артист.
— А кто еще? — встревожился Томас.
— Два солдата из спецподразделения «Эст». Ты их не знаешь. И не узнал бы, даже если бы знал.
— Они имели отношение к бумагам дедули?
— Прямого — нет.
— Но все же имели?
— Все же имели.
— Значит, шесть трупов, — заключил Томас. — Многовато будет. Так недалеко до демографической катастрофы. Нет-нет, с этим делом надо кончать.
Он развязал на пачках шпагат. Взял одну из бумаг. Это была купчая на землю, на которой стояли кварталы таллинского района Вяйке-Ыйсмяэ.
— Граждане Вяйке-Ыйсмяэ, я возвращаю вам вашу землю, — возвестил Томас и чиркнул зажигалкой. Пламя мгновенно охватило сухую, как порох, бумагу. — Живите на ней мирно и любите друг друга. Иначе я на вас обижусь.
Следующая купчая была на землю, на которой стоял таллинский телецентр.
— Господа телевизионные журналисты, объективно освещайте действительность, — дал им строгий наказ Томас. — Не приукрашивайте ее, но и не очерняйте. Употребляйте свободу слова на пользу эстонскому обществу, а во вред ему не употребляйте.
Он бросил горящий листок на кострище и выудил из пачки следующую бумагу.
— А это у нас что? Это у нас земля, на которой стоит загородный дом президента. Господин Леннарт Мери! Помните, что вы президент всех граждан Эстонии независимо от их национальности. Если всем будет хорошо, то и Эстонии будет хорошо. А если одним будет хорошо, а другим плохо, то в конце концов всем будет плохо. Извините, что говорю вам такие очевидные вещи, но иногда нужно о них напоминать. Чтобы не забывались.
Томас свалил все бумаги на кострище и поджег кучу с четырех сторон. Потом достал сигарету и прикурил от огня.
— Меня надо занести в Книгу рекордов Гиннеса, — сообщил он. — Еще ни один человек в мире не прикуривал от костра, в котором горят тридцать или пятьдесят миллионов долларов. Или даже сто в зависимости от конъюнктуры.
— Фитиль, я тебя уважаю, — торжественно произнес Муха.
— А это я уже понял. Ты назвал меня словом «жопа». Этим словом ты называешь только своих друзей. Мне приятно, что ты считаешь меня своим другом. Если я, конечно, не ошибаюсь.
— Фитиль,
— Пока из-за него плачу я, — ответила Рита. Она подгребла разлетевшиеся бумаги в огонь и со вздохом сказала: — Даже не верится. Наконец-то кончился этот кошмар.
— Еще не кончился, — возразил Артист. — И неизвестно, чем кончится. Пора ехать. Рита, отгони в город тачку Томаса. Пастух ждет тебя в гостинице. Нам понадобится твоя помощь. Он скажет, что делать. А мы проскочим за Розой Марковной.
— Я сам отгоню, — запротестовал Томас. — Вы поезжайте, а мы с Ритой поедем на моем «жигуле». Рита Лоо, я по тебе соскучился.
— Ты придурок, — сказала она. — Но я тоже по тебе соскучилась.
— Скажи не так, — попросил он. — Скажи так, как ты сказала вчера.
— Томас Ребане, я по тебе соскучился, — сказала она.
— Извините, что вмешиваюсь в вашу личную жизнь, но с ней придется погодить, — заявил Артист. — Томас, поедешь с нами. Покажешь дорогу. Мотель «Линда» в Марьямаа. Знаешь, где это?
— Артист, ты меня обижаешь. Эстонию я знаю до последней родинки. Потому что люблю. Вот ты однажды сказал, что тебе не нравится Эстония. И мне это очень обидно.
— Она начинает мне нравиться, — сказал Артист.
Муха кивнул:
— Мне тоже.
Мотель «Линда» располагался на трассе Таллин — Пярну километрах в восьмидесяти от Таллина на северной окраине небольшого городка Марьямаа. О том, что до поворота к мотелю осталось 500 метров, предупреждал большой красочный щит, но Артист приказал водителю не останавливаться. «Линкольн» вплыл в пригород, развернулся на оживленной рыночной площади и вернулся к мотелю с юга. Здесь Артист велел тормознуть. Он немного посидел в лимузине, внимательно осматривая подходы к мотелю, потом удовлетворенно кивнул и приказал высаживаться. Муха прихватил из салона спортивную сумку с надписью «Puma», а Томасу было велено забрать серый кейс, который без купчих дедули напоминал ему змеиную кожу, сброшенную змеей.
«Линкольн» отослали в Таллин, потому что обратный путь предполагалось проехать на «фиате» Розы Марковны. Артист и Муха прошли к мотелю, а Томасу приказали стоять на месте и ждать. Он остался в одиночестве на солнечном тротуаре, снял плащ и вскоре ощутил сладкое бремя славы.
Он не понял, узнавали его самого или сначала узнавали его элегантный серый сюртук, в котором он не раз появлялся на телеэкранах. Но уже минут через десять негромким возгласом «Зиг хайль!» и вскинутым к плечу кулачком его приветствовал какой-то старикан, который тут же удалился, опасливо посматривая по сторонам. Потом какая-то русская женщина средних лет с чувством сплюнула в его сторону. Потом на него налетела стайка старшеклассниц и начала совать ему тетрадки и учебники. Томас охотно одарил всех автографами, при этом несколько сожалея в душе, что фашистские, в сути своей человеконенавистнические, идеи уже проникли в души даже этих аполитичных вроде бы школьниц, таких милашек. Но тут одна из них робко спросила, в каком новом фильме он будет сниматься, и он с облегчением понял, что его тревоги за будущее молодежи Эстонии были несколько преувеличенными.