Рубины хозяина Ко
Шрифт:
Боромир вел дружину на юго-запад, вдоль Андоги. Апрель буянил вовсю — после тучных полей жита и овса воинов окружило высоченное разнотравье-дурнина, рай для скотины и зайцев. А потом пошел лес, огромный, звенящий на все лады и полный жизни.
Вишена, чуть поотстав от Боромира, дремал в седле, припустив поводья. Вчера они со Славутой и Боградом долго сидели в горнице, попивая крепкое лойдинское пиво и поминая былое. Славута покачивался на вороном коне справа и, похоже, тоже задремывал, убаюканный мерной поступью.
— Спим, ратнички? — ухмыльнулся Тарус.
Вишена пожал плечами и чародей вдруг посерьезнел.
— В Рыдоги наведаться надобно. Поможете.
— В Рыдоги? — удивился Вишена. — Это ж не по пути. Да и зачем? Там ведь болота непролазные, завязнем, я тех мест не знаю.
— Я знаю, — сказал Тарус. — Поехали.
Серый конь, послушный воле чародея, скользнул вбок и стал головой к проезжающей дружине; Вишена и Славута замерли подле Таруса. Все заметили, как Боромир обернулся в седле и помахал им рукой. Тарус ему ответил — значит с Непоседой чародей уже успел сговориться.
Мимо тянулась и тянулась Боромирова дружина. Вот проехал Роксалан и его люди, Заворич со своими пажанами, Позвизд. Потом пошли венеды и около них задержался Боград с братом Богуславом.
— К Омуту? — спросил Боград, осаживая коня.
Тарус кивнул.
— Где сойдемся?
— Думаю, в устье Шогды. Там селение есть, Иштомар зовется. Боромира там знают.
Боград кивнул согласно — там он тоже бывал.
— Удачи вам!
И хлестнул коня, уносясь вслед дружине. Богуслав, вскинув на прощание кулак, умчался за ним и на зимнике остались лишь трое — Тарус-чародей, Вишена Пожарский и Славута-дрегович.
А вокруг стояли нескончаемые лойдинские леса.
— Поехали… — проворчал чародей, тронув коня, и углубился в чащу. Троп он не искал, вел напрямик, сквозь редкий подлесок. Вскоре зимник затерялся где-то позади. Здесь дремать уже не стоило — трое это не четыре сотни с лишком. Ухо востро, глаза бегают… Да и Тарус выглядит суровее, чем обычно. Видать, неспроста.
Ехали долго и почти все время молчали. Приближался вечер, Ярило-солнце готовился к отдыху и путникам тоже пора было позаботиться о ночлеге, а Тарус все гнал и гнал вперед. Под ногами у коней начала хлюпать темная болотная вода — Рыдоги есть Рыдоги…
Вишена догнал Таруса.
— Гей, Тарус-чародей, где ночевать-то будем? Не здесь ли, по колено в воде?
Тарус обернулся к нему:
— Не серчай, Пожарский, знаю, куда веду. Почти уж на месте.
Скоро и впрямь жижа из-под ног исчезла; открылся пологий холм-остров, поросший редкой ольхой и ежевикой. В центре виднелся старый бревенчатый овин. Тарус указал на него рукой:
— Какая ни есть, а все ж крыша над головой. Отсюда до хутора, где Омут
Около овина они спешились, вытерли коней, стреножили и оставили пастись. Славута с Вишеной принесли дров, развели костер, Тарус тем временем приготовил мясо и хлеб.
Смерклось; лишь огонь освещал закопченные старые стены. Чернел огромный зев входа, эхом отдавался внутри хохот ушастого филина. Путники, не спеша, поели и стали устраиваться у пламени. Вишена лениво отстегнул меч и вздрогнул от неожиданности — изумруды горели, перекрывая даже свет костра.
— Гляди, Тарус! Нечисть рядом!
Славута, уже было улегшийся, вскочил. Чародей тревожно оглядывался, но вокруг было тихо и покойно.
— Может, овинник? — предположил Славута.
Тарус развел руками:
— Кто знает…
Филин захохотал снова — Вишена вслушивался в ночь, пытаясь понять, что кроется за ее кажущимся спокойствием.
— На коней взгляну, — сказал он, поднимаясь.
Когда Вишена подошел к выходу, крупная черная тень, похожая на огромного кота, метнулась в угол и пара пылающих глаз впилась в него.
— Овинник! — вскрикнул Вишена, видевший этого нечистого впервые. Глаза в углу сверкнули и погасли, но дока-Тарус успел его разглядеть и наложить защитное заклятье.
Злого овинника, обычно хохочущего нагло и издевательски, на этот раз ловко обезвредили, еще до всех его возможных козней. Изумруды теперь лишь слабо лучились зеленью.
— Готов, — довольно сказал Тарус. — Нас он теперь не тронет — не сможет. А за коней не бойся, Вишена, Сирко мой от нечисти тоже заклят, а волков он гоняет пуще, чем ветер листья. Да и вот они, рядом.
У овина и впрямь виднелись, затертые темнотой, силуэты всех трех коней. Вишена успокоился и лег. Тишина и особенно уверенный голос Таруса разогнали страхи. Он поддался наваливающемуся сну, сладко расслабившись.
Снилось лето. Солнце жарило так, словно Ярило взбесился и собрался сжечь леса да вскипятить реки. И — странно! — среди чистого неба гремел гром и трещали частые вспыхивающие молнии. Жара становилась невыносимой.
— Вишена, вставай!
Голос у Таруса был злой, срывающийся.
Вишена проснулся и понял, откуда такой сон. Овин пылал, как факел на ветру. Треск и гудение пламени казались громом, отсветы огня — молниями, а нагретая земля и накалившийся воздух навеяли сон о лете.
Они едва успели выскочить, как с грохотом обвалилась крыша. Овин сгорел мгновенно, пламя сожрало сухие бревна, оставив лишь жирную горячую золу. В предрассветной мгле осталась круглая обгорелая проплешина, все трое потерянно таращились на нее. Огонь завяз во влажной росистой траве, захлебнулся и угас. А люди успели заметить, как в лес метнулся крупный черный кот, оставив звучать в ушах злорадный хохот.