Рубин Рафаэля
Шрифт:
Все взрослые члены семейства выпили слишком много вина, чтобы идти домой, так что слуги развели семейство Луги по гостевым комнатам на втором этаже, а Рафаэль увлек Маргариту на третий этаж, где находились их покои. Пока они ужинали, Рафаэль приказал усыпать спальню лепестками белых роз и розмарином. Увидев это, Маргарита тихо вскрикнула и оперлась спиной о закрывшуюся за ними дверь.
– Это для тебя. Это все для тебя, – бормотал он, распуская ее волосы, туго стянутые в пучок на затылке, а потом приподнимая волну блестящих ароматных прядей и целуя ее шею за ухом. –
Маргарита улыбнулась.
– Мы, кажется, договаривались только об одной.
– А еще мы договаривались больше никогда этого не делать! – И он жадно поцеловал ее, еще сильнее прижав к двери, лаская ее тело.
– И какой будет Мадонна на этот раз?
– Такой, какой ты была сегодня, когда держала на руках маленького Маттео. Твои глаза, лицо… это было совершенно. И еще, – признался он, перейдя на хриплый шепот, – скоро я сделаю тебе еще один подарок.
– Ты и так уже дал мне гораздо больше, чем я заслуживаю.
Рафаэль обвел рукой плавные изгибы, скрытые под шелком, который она теперь носила. Он больше не хотел ждать, пока они окажутся на огромной кровати под балдахином, стоявшей в другом конце комнаты.
– Это невозможно. А подарок, о котором я говорю… он такой же знак судьбы, как и наша с тобой встреча. Я понял это в то же мгновение, как его увидел.
– Как понял про нас с тобой? – спросила она шепотом и засмеялась, как ребенок.
– Именно. Пока мы не поженимся, я буду каждый день осыпать тебя доказательствами того, что ты самое важное в моей жизни. Я хочу преподнести тебе этот дар потому, что он совершенен, и, когда я смогу это сделать, запомни мои слова, он станет символом нашего с тобой обручения.
Это было так восхитительно – переступить запреты и взять ее прямо возле двери, словно шлюху в борделе. Но никогда прежде он не ощущал такого торжества и единения, не было этих разговоров о Мадоннах и любви пред образом той самой Девы, которая их соединила. Сегодня картина еще стояла на мольберте возле их ложа, напоминая о его даре и ее красоте, но через день она уже должна будет отплыть в Сан-Систо.
– А пока, любовь моя, – прошептал он в ее волосы, приподнимая подол платья, – я покажу тебе, что ты можешь делать со мной. Я научу тебя тому, что доставит нам обоим наслаждение!
21
Сначала она отказалась его принять. «Синьорина Биббиена отдыхает», – объявил Рафаэлю одетый в голубое с серым угрюмый малый с тяжелой нижней челюстью, который открыл перед художником тяжелые резные двери кардинальской виллы на Виа деи Леутари холодным мартовским утром. Но мастер не собирался отступать. Он не любил Марию, но позорить ее, сохраняя видимость помолвки теперь, когда он жил открыто с другой женщиной, тоже не собирался. Какими бы ни были последствия этого разговора, он должен был сказать Марии правду. Маргарита заставила его уважать честность в поступках, даже если прошлых ошибок было не изменить.
– Я должен ее увидеть.
– Она не принимает, – повторил слуга, не меняя выражения лица. Это был тот же самый страж, что остановил Рафаэля в дверях мастерской в тот
– Я не гость. Я – Рафаэль.
– Я знаю, кто вы, синьор. В последнее время в этом доме никому этого не позволяют забыть.
Рафаэль оглянулся на свою свиту – учеников и нескольких разряженных в шелка и бархат дворян, старавшихся следовать за ним по римским улочкам, от виллы Киджи до Ватиканского дворца, чтобы погреться в лучах его славы. Этот обмен репликами, который они, конечно же, слышали, явно не делал ему чести.
– Либо ты проводишь меня к синьорине Биббиене, либо я пройду к ней сам, – отрезал Рафаэль. – Хочешь устроить сцену? Смотри, кардинал быстро об этом узнает.
Уловка сработала. Слуга развернулся и двинулся вверх по освещенным факелами каменным ступеням. Когда Рафаэль вошел в отделанную деревом спальню, Мария была еще в кровати – слушала лютню в окружении юных наперсниц. Струны перебирал юнец в двуцветном костюме одна половина зеленая, другая – золотая. Тщедушное тельце суженой Рафаэля было обложено несметным количеством золотых и синих бархатных подушечек и укутано мехами, толстый слой розовой пудры скрывал нездоровую бледность лица. В этой комнате, где царили сквозняки и веяло речной сыростью, ему стало ясно что Мария не цветет здоровьем и в обществе людей нуждается скорее для утешения, чем для фривольных развлечений.
Увидев вошедшего Рафаэля, Мария только кивнула. Музыка тут же смолкла, и все взгляды обратились на него, оценивающие, осуждающие.
– Я бы хотел поговорить с вами наедине, – сказал Рафаэль.
– Не разделяю вашего желания, – холодно ответила она, глядя, как он приближается к изножью ее кровати, где спали, уютно свернувшись, два спаниеля.
– Вы предпочтете обсудить наше обручение в присутствии всех этих людей? – упрямо гнул свою линию Рафаэль, чуя, что непременно возьмет верх в их споре. Так было всегда. Только раньше это его не занимало. Пока он не увидел ее такой слабой и больной, такой уязвимой. Тем не менее он намеревался сделать то, что должно.
Мария нехотя кивнула, и все вышли. Все, кроме слуги, чье лицо носило столь неподобающее челядинцу выражение заботы, обострившее и без того резкие черты.
– Пора нам поговорить о том, что произошло в тот день, – начал Рафаэль, как только спальня опустела. Он подошел к той стороне кровати, где сидела его нареченная.
Мария закашлялась и не сразу смогла ответить.
– Одно дело научиться молча терпеть твои измены, – произнесла она наконец. Каждое слово давалось ей с болью. – Другое – обсуждать их с тобой.
– Какая может идти речь об изменах, Мария, если мы еще не венчаны?
– Мы обручены, – оборвала она его. – И ты прекрасно знаешь, что это, по сути, то же, как если бы мы обвенчались. Я так долго тебя ждала, Рафаэль, что предательство, как бы ты его ни называл, ранит сердце независимо от закона.
– Прости меня за то, что причинил тебе боль.
– Не могу. То, что я видела, останется со мной на всю жизнь. Как ты, голый, похотливо лапал ту девицу! Вас было не растащить, как собак во время случки!