Рубикон
Шрифт:
Подогретая вода радушно журчала в проточных водоемах. Здесь квириты не брезговали друг другом. Плотные, широкоплечие, громко хохоча, барахтались в бассейне, побагровев от усилий, любезно терли соседям спины. То тут, то там слышались вольные шуточки, звонкие шлепки по влажным разогретым телам.
Радостно улыбаясь, Красс разделся и, сопровождаемый Хариклом, направился к купели. Грек, жеманно поеживаясь, медлил. Он никак не мог привыкнуть к простонародным вкусам своего господина.
— Купаться в одном корыте со
Но Красс уже плескался в самой гуще купальщиков. Его узнавали, дружески окатывали залпом брызг, угощали беззлобными тумаками.
Марк Лициний, довольно пыхтя, отшучивался.
— Молодец, Богач! — крикнул сосед по купанию. — Заседаешь в Сенате, а нас не забыл!
— Нет, мой добрый Корнифиций, не забываю! — Усевшись на край водоема, Красс усердно занялся своими пятками. — Я любовался, какие сапожки ты сшил моему другу Цезарю. Отвороты разукрашены, словно девичий платочек.
— На небольшую ногу с хорошим подъемом шить нетрудно, — польщенно отозвался сапожник, растягиваясь на каменной скамье.
Могучий раб принялся обеими руками разминать его мышцы.
— Наверное, Юлий Цезарь отсыпал тебе золота, — позволил себе пошутить банщик, — и ты не поскупишься для меня.
— Как бы не так! Где ты видел, чтоб благородный человек платил? — Корнифиций повернулся. — Три хорошенько, я же не патриций, заплачу наличными. Поверишь ли, сосед, — обратился он к другому ремесленнику, — все в долг да в долг.
— Это не новость, — отозвался ювелир. — Недавно молодой Марк Антоний выдурил у меня в долг двенадцать золотых браслетов.
— Простись с браслетами. — Красс тяжело плюхнулся в воду. — Антоний уезжает в Испанию. Он назначен сопровождать пропретора Гая Юлия.
— Что? Цезарь уезжает? Когда?
Красса обступили со всех сторон. Полушутя-полуугрожая кричали, что утопят, если он не скажет.
— Не знаю, не знаю! — отбивался Богач. — Да вы, друзья, и впрямь утопите! Точно не скажу, но, По-моему, этот бездельник Антоний ускользнет от вас в первую же безлунную ночь.
— А сейчас уже луна на ущербе! — Сапожник оттолкнул раба-массажиста. — Что мне твой Антоний, когда мои сапожки на Цезаре?
В минуту баня опустела. Красс, ухмыляясь, спустил воду, наполнил водоем до краев чистыми струями и, блаженствуя, погрузился в их ласковое тепло.
— Побежали ловить ветер, — бросил он Хариклу, — перестань ломаться, прыгай сюда да обмойся хорошенько. Видишь ли, мой золотой, Цезарь и Мамурра возомнили, что обойдутся без доверчивого дурачка Красса. Гай Юлий начал звенеть чужим кошельком. Такую дружбу развели... Вместе ходят к Сервилии, вместе собираются покорять мир... Посмотрим, как без меня новый наместник народа римского доберется до Испании!
— Они его не выпустят. — Раб злорадно хихикнул. — Придется Цезарю опять поклониться нам.
— Ни-ни! — Красс энергично замахал обеими руками. —
— Да, господин. — Грек подставил под струю свою красивую голову. — Разреши побеседовать с некоторыми людьми без твоего ведома.
VIII
Рим спал. По тихим темным улицам продвигался небольшой караван: три всадника и несколько вьючных мулов.
— Зачем ты не удержал его? — вполголоса спросил один из них. — Ты мог бы уберечь друга от лишней боли.
— Цезарь не советуется со мной о сердечных делах, — процедил сквозь зубы Мамурра. — Я плохой утешитель.
Гирсий не ответил. Мамурра обиделся. Он, коммерсант, солидный деловой человек, встал среди ночи, чтобы проводить приятеля, не побоялся дурной славы, и вот благодарность... Только отъехали от форума, как Цезарь свернул в какую-то улочку и велел друзьям ехать без него. Он догонит у ворот. Разве это не обида? А тут еще Гирсий с глупыми упреками.
— Я знаю, — огрызнулся делец, — вы оба — и ты, и Антоний — хотели бы, чтобы я вывернул кошелек до последнего обола, а не понимаете, отдай я все, что имею, и самого себя в придачу, — и то мне не оплатить и половины ваших долгов!
— Да мы на тебя и не рассчитывали. — Антоний соскочил с седла и пошел рядом с мулами, подгоняя ленивцев. — А ловко я придумал удрать ночью!
— Друзья, вы плохие заговорщики! — Цезарь вскачь догнал приятелей. — Кричите так, что на соседней улице слышно. Мой добрый Мамурра, я бесконечно обязан тебе. Если б не твоя щедрость, нам не добраться бы даже до Неаполя. — Он замолчал.
И хотя было темно, Гирсий заметил, что его друг огорчен и расстроен.
Некоторое время ехали в молчании. Мамурра пробовал заговаривать, но Цезарь отвечал невпопад.
— Слушай, Мамурра. — Он внезапно так натянул поводья, что лошадь остановилась. — Скажи мне, ты знал, что Марк уже уехал?
— Да, — удивленно ответил Мамурра, — а что?
— А знал, что он уехал, не повидав меня?
Мамурра качнул головой.
— Сервилия постоянно говорила мальчику, чтоб он был с тобой учтив!
— Учтив! Сын с отцом учтив?
— Не огорчайся! — Антоний подбежал и ласково коснулся руки старшего друга. — Я слышал от Децима, там Какая-то глупая любовная история. В семнадцать лет всегда кажется, что с первой красоткой мы теряем мир.
— Бедный мальчик! Как я ему сейчас нужен! В эти годы сын уже не может весь принадлежать матери. — Цезарь сжал хлыст. — Праматерь Венера! Ребенка калечат на моих глазах. Катон с колыбели отравляет его мозги. Учат всякой столетней чепухе!
— Марк Юний — вылитая Сервилия, — холодно уронил Мамурра. — Это твоя фантазия, что он страдает. Готов спорить, он уже забыл даже, как зовут эту женщину.