Рубеж
Шрифт:
— За что?
— Не догадываетесь? Ладно, скажу. Как раз сегодня на полигоне я понял, что не за тот гуж мы тянули. Оно, конечно, установленные нормы перекрыли, и командующий похвалил нас. Но это все лишь секунды... секунды... — Жогин разочарованно развел руками. — А хочется большего. И ведь есть такая возможность, есть! Только заходить нужно с другого фланга. Прибор наведения меня беспокоит. Именно в нем скрыты резервы ускорения подготовки точных данных.
— Интересно. Но ведь это, как я представляю, уже
— Пока в общих чертах.
— Помощь обещает?
— Не очень. Ему сейчас, после замечаний командующего, не до рационализации.
— Ну как бы там ни было, а он непосредственный начальник ваш. К тому же за всю рационализацию в дивизии в ответе. А вы, значит, за этот прибор уже всерьез взялись? И как... проясняется что-нибудь?
— Одна идея уже в руках вроде. Но времени маловато. Урывками работаю.
— Что ж, тогда не буду мешать, Григорий Павлович. Работайте. Только не забывайте, что и отдыхать нужно.
Жогин улыбнулся.
— Спасибо, товарищ подполковник.
Внизу Нечаева опять встретил дежурный офицер, проводил в ленинскую комнату, где солдаты читали газеты, писали письма или тихо разговаривали, разделившись на маленькие группки.
— Скучновато у вас что-то, — сказал Нечаев, присаживаясь к столу, заполненному подшивками газет и журналов. — Устали вы, похоже, основательно.
— Не в том дело, товарищ подполковник, — заговорил было ефрейтор Машкин и вдруг замялся, умолк.
Нечаев знал ефрейтора как хорошего оператора, веселого, артельного товарища и как самого голосистого запевалу в гарнизоне. Месяца два назад после соревнования на лучшее исполнение строевых песен он сам вручал ему приз с шутливой надписью: «Волжанину, земляку Шаляпина, ефрейтору Машкину Константину Степановичу с благодарностью от командования».
— Так вы чего приуныли? — спросил Нечаев. — Никогда раньше я вас такими вроде не видел.
Ефрейтор нехотя стал объяснять:
— Обидно, товарищ подполковник, в своем ракетном деле все как надо было, а тут...
— А тут не свое дело, значит? Выходит, борьба с десантом противника дело постороннее. Странно вы рассуждаете.
Машкин в замешательстве посмотрел на молчавших товарищей.
— Не то чтобы постороннее, товарищ подполковник, но и не прямая наша задача, как, например, подготовка к пуску.
— Не прямая, говорите?
— Конечно. Сами посудите, если не будет расчетных данных ко времени, то и никакого ракетного удара не произойдет.
— А если десант противника захватит всех нас вместе с пусковыми установками, тогда удар произойдет? — Нечаев строго посмотрел на растерявшегося Машкина. — Ну, ну, отвечайте.
Машкин долго переглядывался с товарищами, как бы спрашивая: «А вы чего молчите?»
Наконец кто-то сказал без энтузиазма:
— Охрана
— Верно, охрана должна быть, — подхватил Машкин.
— Ладно, допустим, что подразделения для охраны пусковых установок выделены командованием. Но ведь они могут опоздать, да и противник в любой момент отсечь их может от расположения ракетных установок. Как быть в таком случае? — спросил Нечаев.
— Тогда, конечно... Сами тогда должны защищаться, — согласился Машкин. — Но ведь это исключительные обстоятельства, товарищ подполковник.
— Исключи-и-тельные... — протянул Нечаев. — Да при современных воздушных средствах десантные действия могут приобрести самые массовые размеры. Или вы такое не допускаете?
— Нет, почему же, допускаю, — сказал Машкин. — Мы на такой случай дополнительные обязательства приняли.
— А где же они, ваши новые обязательства? — спросил Нечаев.
Все посмотрели на рослого бритоголового солдата с густыми рыжими бровями, что сидел неподалеку от ефрейтора Машкина. Тот мгновенно встал, громко доложил:
— Рядовой Омелин, оператор. По совместительству художник, товарищ подполковник.
— Знаю, — улыбнулся Нечаев. — Значит, обязательства у вас?
— У меня, товарищ подполковник. Разрешите показать?
Омелин метнулся к шкафу, достал тетрадь, проворно раскрыл ее на столе перед начальником политотдела. В тетради карандашом было записано:
«Добиваться в боевых расчетах полной взаимозаменяемости номеров, уметь отлично стрелять из автоматов, бросать в цель гранаты, постоянно держать при себе противогазы...»
— Что ж, разумно, — сказал Нечаев. — Но тут, я думаю, нужно особо подчеркнуть роль боевых расчетов в защите пусковых установок, о чем как раз и толковали мы только что. Как вы считаете, товарищи?
— А так и считаем: записать, — ответил за всех Машкин.
— Вот теперь ясно, — сказал Нечаев. — Но все это нужно написать крупным шрифтом и повесить на видном месте. Не прятать же обратно в шкаф.
Омелин с деловым видом полистал тетрадь, потом молча достал из шкафа ватман, банку с краской, кисточку. Бумагу прикрепил кнопками к столу, начал разводить краску.
— Правильно! — одобрительно кивнул Нечаев и, только теперь приметив в глубине комнаты черноглазого Николу Ероша, воскликнул: — О, да у вас гость!
Нечаев не раз уже видел, с каким старанием этот малоразговорчивый украинец помогал расчетам приводить в порядок пусковые установки после полевых занятий.
— Значит, дружба с ракетчиками крепнет, Никола? Хорошее дело!
— А мы его в наводчики готовим, — снова вмешался в разговор бойкий ефрейтор Машкин.
— И как, успешно?
— Времени мало. Его бы к нам насовсем. Способный он человек, товарищ подполковник.