Ротмистр
Шрифт:
— Вон хата под коньком… У березы…
Атаман был дома. Неторопливо и основательно обедал в светлице. На широкой, тяжелой, как атаманская рука, столешнице стоял чугунок с вареной картошкой, глиняная солонка с крупной серой солью, полпирога с капустой, пласт порыжевшего сала, раскатилось недалече друг от друга с пяток яиц. У огромной, на пол-избы печи хлопотала атаманская супружница, ворочала в черном зеве ухватом. На гостя хозяин покосился, не скрывая недовольства, и трапезы не прервав.
— К атаману Вязовской станицы Лопову с особым
Голос посыльный имел высокий, мальчишечий. Слова выговаривал правильно, но с явным оттенком, выдавая в себе уроженца нездешних мест, а может и заграничных земель. Атаман Лопов отер ладонью давно не скобленый подбородок, усы в налипших крошках, повозил о лампасные штаны руки и принял запечатанный конверт. Повертев в пальцах, небрежно сломал сургуч и углубился в чтение гербовой бумаги.
— Подателю сего… В полное распоряжение… Чрезвычайной важности… Без малейшего промедления… — бубнил атаман под нос. Перечитал бумагу другой раз, третий. Нахмурился.
— Что-то почерк больно кудрявый. Не разберу я…
— Так я на словах перескажу, — гонец стащил шапку. И предстал пред атамановы очи молодой румяной от мороза русоволосой барышней. Лопов захлопал глазами и не нашелся с ответом.
— Вы с сей минуты, — невозмутимо продолжила Айва, — поступаете в мое полное распоряжение.
Атаман поперхнулся словом. Брязнула, разлетевшись по углам черепками, выпавшая из супружниных рук плошка. В повисшей тишине стало слышно, как тикают ходики с гирьками.
Лопов побагровел. Чтобы он, боевой казак, за бабьим подолом ходил – шиш! С ним войсковой командир и тот всегда уважительно, с оглядкой, все больше просьбами – нельзя иначе с казачеством! А тут… Ну, ничо! Здесь, в станице пока он управа!
— Миланья! — Лопов кликнул жену. — Подай-ка огоньку!..
Атаман взял злополучную бумагу да и запалил над свечой, перехватил половчее в руках, подождал, пока та сгорит без остатка, бросил пепел на пол.
— Вертайтесь-ка вы, барышня, взад! — Лопов достал из чугунка картофелину, принялся очищать от кожуры. — Да скажите, что пакет по дороге выпал!.. Вот так!..
— Соберите всех строевых, — голос Айвы остался ровен. — С полной выкладкой… Доедите потом.
— Вы, барышня, верно, не уразумели?.. — атаман поднял бровь. — Я ведь и плетьми спровадить могу!..
— А ну, встать! — Айва сорвалась на крик и хрястнула нагайкой по столу так, что развалила пирог надвое. — Под трибунал пойдешь, скотина!..
Лопов вырвал из рук нахальной барышни плетку, отшвырнул прочь… И пошатнулся, получив чувствительный тычок в зубы. Опешив, потрогал губу, разглядел красное… Еще более увесистый удар, пришедшийся по уху, заставил отшагнуть назад. Атаман неловко запнулся о стулу и с грохотом и проклятьями рухнул на половицы.
— Убью!!! — не своим голосом заорал Лопов. Схватил оставленную на большом сундуке шашку, рывком выхватил из ножен.
— Ой, не погуби! — взвизгнула Миланья, повисла всем телом на руке, —
Атаман замер. Застыл на месте, как вмороженный в лед карась. И виной тому стали не супружнины причитания, а аргумент куда более лаконичный, и в то же время весомый. Прямиком в рот Лопову смотрел черный зрачок револьвера. Атаман скосил глаза на взведенный курок, после на взбешенную барышню, и понял: "Выстрелит!" Еще чуть-чуть и мозги его разлетятся по хате кровавыми соплями. Несколько секунд бешеная злость боролась со здравым смыслом. Победил здравый смысл. Лопов сглотнул. Медленно опустил шашку.
— Да, уйди ты!.. — стряхнул с руки клещом вцепившуюся жинку, и вымолвил с натугой, через себя: – Ладно!.. Уважаю!..
Айва кивнула и убрала револьвер. Усмехнулась через плечо:
— Ваше уважение заслужить проще, чем мое…
У коновязи фыркали отстоявшиеся в стойлах лошади, перебирали в нетерпении копытами, чувствуя спиной седло. Верная примета, вбитая годами: коли одета подпруга – быть долгому бегу, быть летящей навстречу степи и ветру в ушах. Казаки таких ожиданий не разделяли. Поди не больно-то охота из теплой хаты, разговевшись в праздник, нестись в холодную ночь. Высокий черный жеребец арабской породы звал стоящих вблизи кобыл, взбрыкивал, опасно расшатывая атаманское прясло. Лопов покосился на животину, спросил неодобрительно Айву:
— Вы что же, без сопровождающих? Без кареты?
— Мой экипаж свалился в овраг верстах в десяти отсюда. Пришлось верхом…
С высокого крыльца прозвучала зычная команда:
— Становись!..
Из галдящей толпы стали выходить казаки, образовывая нестройные ряды.
— Эх! Неужто опять война? — протянул кто-то. — Так-то хлопцы!.. Погуляли – хватит!..
К Лопову подступил, опираясь на костыль, седобородый казак:
— Здоров, атаман!.. Чавой стряслось-то нынче?
— А!.. — тот лишь раздраженно отмахнулся, не спрашивай, мол. Казак мазнул взглядом по Айве, закутанной в чернобурку, и вперился в арабца черной масти. Так оглядел коня, эдак, пробормотал, покивав головой своим мыслям:
— Думал, один жеребец такой в свете… Надо же…
— Здравствуй, Данилыч! — Айва стащила шапку. — Не признал?..
— Ох, ты!.. Мать честна!.. Не признал!.. — отставной урядник Семидверный неловко обнял девушку, нахмурился. — Стало быть ты командуешь теперь… Вон оно как… Повернулось… А где же Евгений Александрович-то?
— Ниже по Волге уехал. Чума в Ветлянке…
— Эвона…
"Чума! Чума!", витало над толпой, словно огромная летучая мышь хлопала крыльями. Атаман что-то втолковывал, срывая голос, но его не слушали. Шелест страшного слова множил тревогу. Над рядами пронесся ропот:
— Знаем мы… Сегодня в оцепление, а завтра в усмирение…
— Не поедем!.. Нетути такого закона, чтобы здоровых к заразным!..
Семидверный протолкался вперед, вышел перед строем и обвел притихших казаков недобрым взглядом: