Ромашки
Шрифт:
— Пап, как думаешь, Рома сможет понять?
Я понимала, что обычно такие вопросы задаются мамам. Но это был не мой случай. Спроси у мамы такое, первое, что услышала, было бы: «Не говори глупости. Твой Рома и мизинца Лешиного не стоит. Нашла, о чем переживать.» Поэтому решила, что лучше спрошу у папы, чем нарвусь на очередные упреки.
— Понять, что? — отец посмотрел на меня с сочувствием и пониманием одновременно. — То, что ты полюбила?
— Да, пап. Именно это.
— Зная этого парня, могу сказать одно: ему будет сложно принять это, но ради твоего счастья он переступит через себя
— Я понимаю, что причиню ему боль, пап. Но не знаю, как поступить иначе. Просто не знаю, как быть. — Прильнув к отцовским коленям щекой, я заплакала. — Он не заслужил этого. Ведь он такой хороший.
— Вот именно, хороший. Поэтому, ты не должна сейчас плакать. Если бы он увидел тебя в таком состоянии, в миг бы забыл все обиды. Помнишь, как на него действуют твои слёзы? — Отец погладил меня по голове, и от тепла его ладоней потянуло в сон.
— Помню. Он всегда давал сдачу тем, кто заставлял меня плакать. — ответила я и закрыла глаза в надежде уснуть.
— Поэтому не плачь. Иначе Алексею несдобровать.
Я улыбнулась сквозь слёзы, понимая, что отец прав. У него получилось немного взбодрить меня, вселив надежду на то, что Рома сможет понять, принять и простить. Растворяясь в своих мыслях, которые постепенно стали рассеиваться, я почувствовала, что проваливаюсь в сон. И уже через несколько минут, отец переложил меня на подушку, укрыл лёгким покрывалом, поцеловал в щеку и тихо сказав "спи, принцесса", вышел за дверь, оставив меня наедине с моими сновидениями, которые в эту ночь были, как яркий калейдоскоп разноцветных воспоминаний моего детства.
Глава 6
Сегодня целый день я была, как на иголках. Ждала вечера и в то же время меня не покидало странное ощущение того, что должно что-то случиться. Что-то не хорошее. Малоприятное. Отчего мысли не просто путались, а закручивались в тугой узел из неприятных предчувствий.
Помогая Нине Владимировне на кухне, все валилось с рук: то палец порезала, то кастрюлю уронила, то о сковороду обожглась. Баба Нина поначалу терпеливо за мной наблюдала, ожидая, что я решусь рассказать, что случилось, но, когда на пол полетела тарелка и со звоном разлетелась на осколки, женщина не выдержала и всё-таки спросила:
— Алечка, милая, что у тебя случилось?
Переведя на неё растерянный взгляд, несколько раз моргнула и, кажется, только сейчас вернулась к реальности.
— А, я? Да, вроде ничего. Просто задумалась, — приложив все усилия, постаралась вложить в ответ всю непринужденность, на которую только была способна. — Нина Владимировна, извините за разбитую посуду.
— Да, что там посуда. Бог с ней. Я просто вижу, что ты с самого утра сама не своя. Жду, жду, когда расскажешь, а ты все молчишь и молчишь. Я думала, между нами нет секретов.
— Да, нет, конечно, — попыталась успокоить женщину, — просто ночью плохо спалось. Не переживайте. Со мной, правда, все хорошо.
Улыбнувшись, я села на корточки и стала собирать крупные осколки.
— Посуда бьётся к счастью, — улыбнулась в ответ баба Нина, которая до сих пор не знала про наши с Алексеем отношения.
Лёша не торопился рассказывать бабушке о нас, а я считала, что женщина
— Хорошая примета, — отозвалась я, снова возвращаясь к своим мыслям. — Пусть правда все будет хорошо.
— Конечно, будет. — всегда восхищалась жизнерадостностью этой женщины. Столько испытаний выпало на её долю, а она продолжала верить в хорошее. Беря с неё пример, я тоже решила не мучить себя глупыми переживаниями, а положиться на судьбу. И ждать только самого лучшего.
***
Домой я вернулась пораньше, чтобы к семи часам успеть привести себя в порядок. Порывшись в шкафу, достала голубой сарафан на тонких бретелях и, приложив его к телу, решила пойти на встречу в нем. Потом нанесла лёгкий макияж. Попшикалась мамиными духами и, присев на край кровати, стала ждать назначенного времени. Пока ждала, на глаза попалось все ещё запечатанное письмо, которое со вчерашнего вечера лежало на письменном столе. Взяв конверт, поднесла его к лицу и вдохнула пыльный запах. Потом достала сложенный пополам белый лист бумаги и принялась читать.
" Привет, Ромашка.
Заставила ты меня понервничать. Долго ждал твоего ответа. И уже собрался писать заново, как наконец-то принесли маленький конвертик, который пах твоими духами.
Не знаю, может, мне показалось. Но что-то в твоём почерке было не так. Всегда ровные буковки стали дерганными, дрожащими, рваными. Пока читал, души на месте не было. Хотя вроде ничего плохого не написала.
Как твои дела? Если что-то случилось, не утаивай, расскажи. Ты же знаешь, расстояние в две тысячи километров не помешает мне все бросить и примчаться к тебе на помощь.
Даже сейчас пишу, а сердце разрывается на части. Вот уже две недели меня не покидает плохое предчувствие. Но надеюсь, это просто паранойя, вызванная долгой разлукой.
Успокойся меня, Ромашка. Скажи, что все хорошо.
Твой Ромыч."
Перечитав письмо несколько раз, прижала его к груди и сжала губы в тонкую линию. От непролитых слез, глаза стали красными. Если бы не нанесенная на ресницы тушь, ревела бы навзрыд над каждым прочитанным словом, потому что каждой клеточкой души ощущала боль, с которой они писались.
— Прости меня, мой хороший. Прости, что молчу. Ничего не рассказываю, — шептали дрожащие губы, пока я всеми силами старалась сдержать слёзы. — Но так будет лучше. Для тебя, родной, для тебя будет лучше…
Посмотрев на часы, взяла лист А4 и стала быстро писать то, что диктовало сердце. У меня в запасе было пятнадцать минут. Вполне достаточно, чтобы ответить. И совсем ничего, чтобы заглушить боль, разрывающую сердце. Наверное, именно из-за письма мне было так не хорошо с утра. Наверное, чувствовала, что оно разорвет душу на части.