Ромашки для Наташки
Шрифт:
Но что-то было не так.
Я не могла понять, что именно. Он был таким же нежным, таким же заботливым, таким же любящим. Он привозил мне ужины в больницу, ждал, когда я задержусь, держал за руку, когда мы смотрели фильмы. Но я чувствовала — в нем что-то изменилось. Он стал задумчивым, иногда я ловила его взгляд, устремленный в никуда, и в этом взгляде было что-то, что заставляло меня тревожиться.
Я думала, что это работа. У него начался новый проект — сквер в центре города, сложный, с множеством согласований и требований. Он снова начал задерживаться, хотя и не так сильно,
Я не спрашивала. Я боялась. Боялась, что он разлюбил. Боялась, что он понял, что ошибся. Боялась, что мама была права — что это была благодарность, а не любовь, и теперь, когда благодарность прошла, он понял, что я — не та, кто ему нужен.
Я не показывала вида. Я улыбалась, когда он приходил. Я говорила, что все хорошо. Я продолжала работать, спасать жизни, приходить домой и падать без сил. Но внутри меня росла тревога, которую я не могла подавить.
Однажды вечером, когда он снова задержался, я позвонила Ане. Мы учились вместе в медицинском, но она ушла в частную практику, вышла замуж, родила двоих детей и теперь жила той жизнью, которую для меня хотела мама. Мы виделись редко, но иногда созванивались.
— Натали, — сказала она, когда я рассказала ей о своих сомнениях. — Ты же врач. Пойми его психосоматику. Он пережил инфаркт. Это не просто болезнь — это удар по самооценке. Он чувствует себя неполноценным. Он боится, что не сможет быть для тебя тем, кем должен быть. Он боится, что его сердце подведет в самый ответственный момент. Он боится, что ты уйдешь, когда поймешь, что он — не идеал.
— Но я не жду идеала, — сказала я. — Я люблю его таким, какой он есть.
— Он этого не знает, — вздохнула Аня. — Он знает, что ты — врач. Что ты видела его в самом худшем состоянии. Что ты знаешь о его болезни больше, чем он сам. Он боится, что для тебя он всегда будет пациентом. А пациенты — это не мужья.
— Но я уже не его врач, — возразила я. — Я его женщина.
— А он это чувствует? — спросила Аня. — Ты перестала измерять ему давление? Перестала считать пульс? Перестала спрашивать, что он ел и сколько спал?
Я замолчала. Я не перестала. Я не могла перестать. Это было частью меня — заботиться, контролировать, оберегать. Я делала это не потому, что видела в нем пациента. Я делала это потому, что боялась его потерять.
— Вот видишь, — сказала Аня. — Ты все еще ведешь себя как врач. Он это чувствует. Он знает, что для тебя он — тот, кого нужно спасать. А не тот, с кем можно строить будущее.
— Но это не так, — я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.
— Я знаю, — мягко сказала Аня. — Но ему нужно это доказать. Не словами. Делами.
Мы поговорили еще немного, и я положила трубку. Сидела на кухне, смотрела на пустую вазу, где уже давно не было ромашек — они завяли, а новые Михаил не приносил. Я думала о том, что Аня права. Я думала о том, что я, врач, который лечит чужие сердца, не могу вылечить собственное. Не могу перестать бояться. Не
В дверь повернулся ключ. Я вытерла слезы, улыбнулась. Он вошел — усталый, с папкой чертежей под мышкой. Увидел меня и улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда заставляла мое сердце биться быстрее.
— Ты еще не спишь? — спросил он, целуя меня.
— Ждала тебя, — ответила я. — Как проект?
— Сложно, — он сел на стул, потер лицо руками. — Заказчики вечно меняют требования. Но я справлюсь.
— Ты устал, — я встала, чтобы сварить ему чай.
— Натали, — он взял меня за руку. — Посиди со мной. Не надо чая. Просто посиди.
Я села. Он держал мою руку, смотрел на нее, водил пальцем по линиям ладони. Я чувствовала, как его пальцы дрожат.
— Что-то случилось? — спросила я.
— Нет, — он поднял голову. — Просто я много думаю. О нас. О будущем.
Мое сердце забилось быстрее. Будущее. Он говорил о будущем. Может быть, сейчас? Может быть, он спросит? Может быть, я зря волновалась?
— Что ты думаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я думаю, что ты — самое лучшее, что случилось в моей жизни, — сказал он. — И я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Больше всего на свете.
Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется — ровно, сильно, уверенно. Но он не сказал того, чего я ждала. Он не сделал предложения. Он просто сказал, что любит. И этого было мало. И этого было слишком много.
— Я тоже тебя люблю, — сказала я. — Спокойной ночи.
Я ушла в спальню, легла, закрыла глаза. Слышала, как он моет чашки, как ходит по квартире, как останавливается у двери спальни, смотрит на меня. Я притворялась, что сплю. Я не хотела говорить. Я боялась, что скажу лишнее. Что спрошу, почему он не делает шага. Что признаюсь, что боюсь его потерять. Что заплачу.
Он лег рядом, обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его сердце, которое билось ровно и спокойно. Я думала о том, что Аня сказала: «Он боится, что для тебя он всегда будет пациентом». Я думала о том, как перестать быть врачом. Как перестать бояться. Как просто любить.
Утром я проснулась рано. Он еще спал, и я смотрела на него — спокойного, расслабленного, такого родного. Я коснулась его щеки, провела пальцами по линии скулы. Он не проснулся. Я встала, оделась, пошла на работу.
В отделении меня ждала Настя.
— Наталья Сергеевна, — сказала она, — вы сегодня какая-то грустная. Что-то случилось?
— Ничего, Настя, — улыбнулась я. — Просто устала.
— Вы всегда говорите, что устали, — вздохнула она. — Но я вижу — что-то не так. Это из-за Михаила Владимировича?
Я промолчала. Настя была наблюдательной. Слишком наблюдательной.
— Наталья Сергеевна, — она подошла ближе, — вы не думайте. Он вас любит. Это видно. Просто… мужчины иногда боятся. Особенно такие, как он. После инфаркта. Они думают, что не могут дать женщине то, что она хочет. Что они — неполноценные. Что не смогут быть хорошими мужьями, отцами. Они боятся, что их сердце подведет. И поэтому не решаются.