Ромашки для Наташки

Мордвинцева Екатерина

И вот мы ехали. За окном машины проплывали знакомые пейзажи — поля, леса, маленькие деревни, которые я знала с детства. Дорога до родительского дома занимала три часа, и каждый километр приближал меня к тому, чего я боялась. Михаил держал меня за руку, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои.

— Ты волнуешься, — сказал он.

— Немного, — призналась я.

— Больше, чем немного, — он улыбнулся. — Я чувствую, как ты дрожишь.

— Моя мама… — я замолчала, подбирая слова. — Она сложный человек. Она хочет, чтобы я была

счастлива, но у нее свое представление о счастье. Она считает, что я слишком много работаю, что упустила время, что мне нужно…

— Что тебе нужно быть удобной, — закончил за меня Михаил.

— Да, — я посмотрела на него. — Она хочет, чтобы я была такой, как все. Чтобы вышла замуж, родила детей, сидела дома, готовила ужины. Она не понимает, что я не могу бросить работу. Что медицина — это не просто профессия, это часть меня.

— Я понимаю, — он сжал мою руку. — И я не прошу тебя бросать работу. Я не прошу тебя быть удобной. Я люблю тебя такой, какая ты есть. И я надеюсь, что твои родители это увидят.

— А если нет? — спросила я. — Если мама будет против?

— Тогда мы будем ее убеждать, — он улыбнулся. — У меня есть кое-какое оружие.

— Какое?

Он кивнул на заднее сиденье, где стоял огромный букет. Я оглянулась и ахнула. Это были ромашки. Не полевые, не те, что цвели в питомнике, а огромные, пышные, с белыми лепестками и желтыми серединками, которые, казалось, светились изнутри. Их было так много, что они занимали все заднее сиденье, и в машине пахло летом.

— Ты… это… — я не могла подобрать слов.

— Твоя мама любит ромашки? — спросил он.

— Она любит розы, — сказала я. — Красные, огромные, торжественные. Она считает, что ромашки — это цветы для деревенских.

— А я считаю, что ромашки — это цветы для самых красивых женщин, — он поднес мою руку к губам. — И я дарю их твоей маме. Потому что она вырастила тебя. Потому что она — твоя мама. Потому что я хочу, чтобы она знала: ее дочь — самый дорогой человек в моей жизни.

Я смотрела на него и чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Он был таким. Он всегда был таким. Он не пытался быть тем, кем не был. Он приносил ромашки, даже если знал, что их не поймут. Он был собой. И я любила его за это.

— Спасибо, — сказала я. — Спасибо, что ты есть.

— Не за что, — он поцеловал меня. — Поехали знакомиться с родителями.

Мы въехали в город, где я выросла. Он был маленьким, тихим, с низкими домами и широкими улицами. Я узнавала каждый поворот, каждое дерево, каждый магазинчик. Здесь все было по-другому — медленнее, проще, ближе к земле. Я выросла здесь, но сейчас чувствовала себя чужой. Слишком быстрой, слишком городской, слишком… другой.

— Здесь красиво, — сказал Михаил, оглядываясь.

— Здесь скучно, — ответила я. — Я хотела уехать отсюда с пятнадцати лет.

— И уехала, — он улыбнулся. — Стала врачом. Спасаешь жизни. Я горжусь тобой.

— Ты всегда говоришь, что гордишься

мной, — я почувствовала, как краснею.

— Потому что это правда, — он остановил машину у знакомого дома. — Приехали.

Я посмотрела на дом. Двухэтажный, с деревянными наличниками, с палисадником, где мама каждую весну сажала цветы. Здесь я выросла. Здесь прошло мое детство, моя юность, мои первые мечты. Здесь я поняла, что хочу быть врачом. И здесь я поняла, что хочу уехать. Чтобы стать собой.

— Пойдем, — сказал Михаил, открывая мою дверь. — Я с тобой.

Он взял букет с заднего сиденья, и мы пошли к дому. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Я не была здесь почти год. Я звонила, но не приезжала. Было стыдно, что я так мало времени уделяю родителям, и страшно, что они увидят, как я изменилась. Или не изменилась.

Дверь открылась, и на пороге появилась мама. Невысокая, полноватая, с седыми волосами, которые она красила в рыжий уже много лет. Она смотрела на меня, и в ее глазах было столько всего — и радость, и обида, и любовь, и тревога.

— Натали, — сказала она. — Приехала.

— Здравствуй, мама, — я шагнула к ней, обняла. — Я скучала.

— Скучала, — она отстранилась, оглядела меня. — Похудела. Опять не ешь?

— Ем, мама, — я улыбнулась. — Знакомься, это Михаил.

Мама перевела взгляд на него. Он стоял с огромным букетом ромашек, улыбался своей светлой, открытой улыбкой, и я видела, как мамино лицо меняется. Сначала удивление, потом недоумение, потом… потом что-то, что я не могла прочитать.

— Здравствуйте, — сказал Михаил, протягивая букет. — Это вам. Спасибо, что вырастили такую дочь. Она — самый удивительный человек, которого я встречал.

Мама взяла букет. Смотрела на ромашки, потом на него, потом на меня.

— Ромашки? — спросила она.

— Да, — ответил Михаил. — Это любимые цветы Натали. Я подумал, что они должны понравиться и вам.

Мама хмыкнула, но я заметила, как ее губы дрогнули в улыбке.

— Проходите, — сказала она. — Папа в гостиной, ждет.

Мы вошли в дом. Здесь все было по-старому — тот же запах, та же мебель, те же фотографии на стенах. Я смотрела на себя маленькую, на выпускном, на первом курсе, и чувствовала, как время сжимается, как я снова становлюсь девочкой, которая боялась, что не оправдает надежд.

Отец сидел в кресле, смотрел телевизор. Увидел нас, встал. Он был высоким, седым, с добрыми глазами, которые всегда смотрели на меня с любовью. Я подошла к нему, обняла.

— Папа, — сказала я. — Это Михаил.

Отец посмотрел на Михаила, протянул руку.

— Михаил, значит, — сказал он. — Наш кардиолог, который украл сердце моей дочери.

— Скорее, она украла мое, — Михаил пожал его руку. — Я всего лишь пациент, который не смог устоять перед своим врачом.

Отец усмехнулся. Я видела, что ему понравился ответ. Он всегда ценил в людях чувство юмора.