Романова
Шрифт:
— Если бы он только оставил Зосю в покое… Может быть, ты все-таки…
Но тут Зося, спустив с колен сестричку вместе с котом, вскочила со стула и, вся в слезах, упала перед отцом на колени. Осыпая поцелуями его руки и ноги, она прерывающимся от плача голосом заговорила:
— Папа! Сжальтесь над ним, папочка! Может, он и в самом деле исправится… Как ужасно, если он действительно погибнет… Он исправится, папочка, исправится наверное… Позвольте ему, папочка, прийти сюда… Попробуйте еще раз…
Девушка захлебывалась от рыданий; она была любимицей всей семьи и ее слез никто не мог видеть равнодушно.
— Ну, Игнась, попроси папу!.. — а сама наливала стакан чаю, намереваясь протянуть его несчастной… такой несчастной матери…
— Эх, папа! — воскликнул звонким голосом двенадцатилетний гимназистик. — Разве вы бог? Почем вы знаете, кто исправится, а кто не исправится! А вдруг в самом деле человек погибнет из-за вас? Что тогда будет? А? Да и Зоська…
Вот в этом-то все дело… самое важное заключалось именно в том, что плакала Зося и что этот негодяй был чертовски способным рабочим. Игнась прав, недаром он первый ученик в классе. Верно ведь! Кому дано знать будущее?
Мастер прижал к груди дочку, поднял голову и уже более благосклонно посмотрел на стоявшую у печки женщину. Он все еще раздумывал, но по тому, как шевелились его усы, можно было догадаться, что он размяк.
Вдруг все всполошились… Хлевинская закричала:
— О боже мой!
Хлевинский воскликнул:
— Что случилось?
Зося вскочила и побледнела как полотно. Женщина, стоявшая у печки, вздрогнула и, схватившись за голову, опрометью выбежала из комнаты. Причиной этого замешательства был звон стекла, разбитого камнем, упавшим на середину комнаты. Вслед за этим хриплый мужской голос заорал под окном:
— Отдайте мне Зоську! Слышите!..
Человек в рваной одежде, еле стоявший на ногах, осыпал грубой кабацкой бранью мастера и всю его семью.
— Вы не смеете прятать ее от меня, я люблю ее, — кричал он. — Я тоже барин, не хуже других! Заберу девушку — и делу конец. А того, кто мне помешает, просто убью. И всё!
После этих слов еще один камень полетел в окно, еще одно стекло разбилось вдребезги.
— Зоська! — горланил пьяница. — Иди сюда, ко мне! Ведь я же твой любовник, а ты моя любовница! Коли не придешь, все окна разобью, дверь взломаю, отца твоего и мать — обоих убью, а тебя силой заберу!
Тут снова раздался звон разбитого стекла.
В доме мастера поднялся невообразимый переполох.
Сестры заслонили собой Зосю и увели ее в самую дальнюю комнату; служанка и дети плакали; мастер с кочергой в руках рвался к двери, а жена, захлебываясь от рыданий, старалась его удержать.
— Он убьет тебя камнем или ты его убьешь кочергой и под суд попадешь! — кричала она, не отпуская мужа.
Игнась выпрыгнул из окна в сад и побежал за полицией.
Во дворе стала собираться толпа. На шум сбегались отовсюду люди разных званий, пола и возраста — из большого дома, из флигеля, из соседних дворов. Прохожие останавливались на улице у открытых ворот и с любопытством заглядывали во двор, ярко освещенный лунным светом. Человек высокого роста, в изорванной одежде, без фуражки, с всклокоченными черными волосами, пошатываясь, кричал, ругался, беспрестанно упоминал имя девушки,
— Михал! Сынок! Пожалей меня, несчастную!.. Уйди отсюда!.. Уйди отсюда… Умоляю, уйди! Уйди!..
Он метался по двору, а она волочилась за ним на коленях, то цепляясь за него, то умоляюще складывая руки; заклинала господом богом и памятью отца успокоиться, перестать бить окна и уйти отсюда… Уйти куда-нибудь… уйти прочь отсюда… В конце концов, уже совершенно обессилев, она ползала за ним, хватала за ноги и, задыхаясь, еле слышно шептала:
— Потише, перестань, бога ради, перестань! Успокойся, сынок, умоляю, перестань!..
В то время как один из полицейских, сбитый с ног кулаком пьяницы, с трудом поднимался, у ворот остановилась коляска, толпа расступилась, и во двор торопливо вошел внушительного вида человек в военной форме.
— Полицмейстер! Сам полицмейстер! — загудели в толпе.
Полицмейстер, проезжая по улице, обратил внимание на собравшуюся во дворе толпу, услыхал крики и стоны и выскочил из коляски; а теперь, подойдя к флигелю, увидел разбитые окна, полицейских, боровшихся с каким-то мужчиной, и женщину, с жалобными стонами ползавшую на коленях по всему двору. Тогда он зычным голосом крикнул, указывая на пьяницу:
— Связать его!
— Ишь что вздумал! — размахивая руками и пятясь назад, закричал пьяница. — Меня связать… Руки коротки…
Романова вскочила и, заслоняя собой сына, стала его умолять:
— Сынок, не противься, ради всего святого молчи, одумайся, сынок! Разве ты не видишь? Ведь это сам генерал.
Последнее слово только подбавило масла в огонь. Михал и прежде, когда бывал пьян, всегда грозился, что, попадись ему на глаза генерал, он ему покажет, где раки зимуют. А сейчас он был вдобавок уверен, что генерал явился, чтобы отнять у него Зосю.
— Пошел прочь! — заорал он и вынул руку из кармана. В воздухе просвистел камень, на сей раз угодивший, однако, не в окно, а в плечо высокого должностного лица.
Через несколько минут Михалу скрутили руки, и целая толпа понятых повела его в полицейский участок; вскоре туда приехал в коляске полицмейстера судебный следователь.
Не прошло и часа, а по озаренным лунным светом улицам уже вели связанного арестанта в городскую тюрьму. Лишь во время допроса в полицейском участке он понял, что натворил, что с ним произошло, что ожидает его впереди, и окончательно протрезвился. У тюремных ворот он обернулся и долгим, скорбным взглядом посмотрел на женщину, которая со сползшим на плечи платком, с непокрытой головой молча шла через весь город следом за группой полицейских, сопровождавших ее сына. Он еще раз взглянул на нее, кивнул головой и, покорный, как ягненок, перешагнул через порог тюрьмы. Когда за ним с лязгом захлопнулась тяжелая железная дверь, женщина припала к ней с таким раздирающим душу воплем, что даже оставшиеся на улице полицейские, проникнутые жалостью, долго не решались отогнать ее.