Роман

Сорокин Владимир Георгиевич

– Слышите? Так бьётся оно каждый день, каждый час, каждую минуту! Я потерял покой после нашей последней встречи, я забросил все свои занятия. Я не нахожу себе места. Мне хочется только одного – видеть вас, быть подле вас. Я умоляю вас разрешить мне это. Ведь это совсем просто… Но нет, нет! Прежде скажите мне, умоляю вас, скажите мне правду. Я знаю, кто я, знаю все недостатки моего характера, догадываюсь, что, вероятно, многим испугал вас. Так скажите мне, ради бога, скажите прямо, не противен ли я вам? Коли я вам противен – скажите прямо, не таясь и не щадя меня… я пойму это! Поверьте,

после этого я буду уважать и ценить вас ещё больше и буду рад, если мы останемся добрыми знакомыми. Но тогда я уже ни в коем случае не буду надоедать вам своим присутствием, клянусь вам! Так скажите мне теперь, честно, – противен ли я вам?

Не поднимая глаз и не шелохнувшись, она прошептала:

– Вы не можете быть противны. И я… я… мне…

Она прерывисто вздохнула и произнесла, сильно волнуясь:

– Мне было грустно без вас.

Роман прижал её руки к своим губам, замер на мгновение, а потом покрыл эти руки быстрыми поцелуями.

– Роман Алексеевич… – взмолилась Татьяна, но он как безумный продолжал целовать её хрупкие руки.

Вдруг за окном послышалось ржание какой-то лошади и Орлика.

– Это отец, – прошептала Татьяна, высвобождая руки с такой нежной решительностью, что у Романа замерло сердце. Порывисто наклонившись, она взяла из лап медвежонка уже успевшие побывать в его зубах пяльцы, положила их на стол и, повернувшись к небольшому зеркалу, висящему над комодом, коснулась своих пылающих щёк ладонями и потрясённо качнула головой:

– Ах, боже мой…

Она была столь очаровательна в своём замешательстве, что Роман, оцепенев от обожания, застыл на месте.

За окном залаяла собака.

– Он увидит, какая я… Боже всемилостивый, – шептала Татьяна, качая головой.

Медвежонок, заслышав лай собаки, сопя, заковылял к двери.

– Не бойтесь ничего, – произнёс Роман, борясь со своим оцепенением. – Нам с вами нечего бояться!

Он повернулся и вышел вслед за успевшим пролезть в дверь медвежонком.

Роман и Адам Ильич встретились у крыльца: один спускался с него, другой же, наоборот, – подходил, озабоченно и сумрачно глядя в землю.

– Здравствуйте, Адам Ильич, – произнёс Роман.

Куницын остановился и, подняв глаза, посмотрел на Романа своим тяжёлым взглядом, показавшимся Роману угрожающим. Но через мгновение седые усы лесничего дрогнули и сдержанная, но искренняя улыбка появилась на лице этого сурового человека.

– Здравствуйте, – произнёс он своим глуховатым низким голосом и протянул Роману крепкую руку. На нём был тёмно-синий мундир, фуражка с кокардой, на плече висело ружьё.

– А я решил – кто-то из лесников пожаловал, – проговорил Куницын, снимая фуражку, и кивнул на Орлика, – а это, значит, вы. Неужели поправились?

Он неторопливо достал платок и принялся вытирать им вспотевший бледный лоб.

– Я абсолютно здоров, – произнёс Роман, радуясь, что наконец по-настоящему встретился и заговорил с этим непростым человеком.

– Ну и слава Богу, – качнул седовласой головой Куницын, косясь на возню медвежонка и грудастого серо-чёрного пойнтера.

– Адам Ильич, я приехал, чтобы поблагодарить вас за то, что вы спасли меня, – сказал Роман. – Спасибо вам.

– Полноте… –

с усталым вздохом произнёс Куницын, пряча платок и снимая с плеча ружьё, – пойдёмте лучше в дом. Поля! Гаша! – позвал он, повернувшись к стоящему неподалёку большому сенному сараю.

В распахнутых воротах сарая показались две босоногие круглолицые девки. Позёвывая и поправляя платки, они подбежали к Адаму Ильичу. Протянув им фуражку и ружьё, он приказал:

– Соберите-ка нам закусить.

Девки проворно скрылись за дверью.

Куницын расстегнул верхнюю пуговицу мундира, достал массивный медный портсигар, открыл и протянул Роману:

– Прошу

Они закурили.

Медвежонок и собака возились на траве поодаль, урча и хватая друг друга, причём мишка часто опрокидывался на спину и отбивался от пойнтера всеми лапами.

– Вот. Мать его подстрелили, а он с зимы прижился, – произнёс Куницын, с тяжёлым выдохом выпуская дым.

– Прелестное создание, – заметил Роман, искоса поглядывая в полузашторенное окно.

Ему казалось, что Татьяна украдкой наблюдает за ними.

Слышно было, как за домом на скотном дворе конюх выпрягает из брички лошадь лесничего.

– Я велел вашему жеребцу овса задать, – произнёс Куницын, глядя на Романа своими усталыми глазами.

– Я и забыл про него! – усмехнулся Роман.

– Хороший конь.

– Да. Для верховой езды просто исключительный. И вынослив поразительно, можно, к примеру, проскакать от… от… – Роман рассеянно потрогал усы большим пальцем, теряя мысль и обречённо понимая, что желание видеть Татьяну не позволяет ему даже поддержать разговор. Замолчав, он стоял перед Куницыным, теребя усы.

Куницын пристально посмотрел на него и произнёс:

– Что же мы здесь стоим. Прошу.

Роман двинулся первым и, миновав коридор, вошёл во всё ту же комнату. Волнуясь, он обвёл комнату взглядом, но Татьяны здесь не было. Зато Поля и Гаша проворно ставили на стол тарелки с закуской и графины с водками и настойками.

Расставив всё, они быстро удалились.

– Прошу, – показал на массивный стул Адам Ильич, а сам сел напротив.

Потушив папиросу в маленькой железной пепельнице, он спросил, оперевшись кулаками о стол:

– Водки выпьете?

– С удовольствием, – поспешил ответить Роман.

Они выпили и стали молча закусывать.

Роману есть не хотелось, он взял пирожок с вязигой и вяло жевал его, поглядывая на Куницына. Лесничий тоже не очень жаловал всё это пряное многообразие сельской кухни. Положив себе кусок копчёной курицы, он ел нехотя, устремив тяжёлый взгляд в одну точку.

“Где же Татьяна? – подумал Роман, рассматривая массивную седую голову Куницына и его суровое лицо. – Должно быть, пошла наверх… Всё-таки у него тяжёлое выражение лица. Словно он постоянно думает о чём-то безысходном. И горбится так, будто за плечами у него невыносимые страдания. Как удивительно, что рядом с таким суровым человеком – она, тихий, чистый, доверчивый ангел. Мой ангел…”

Он вспомнил её нежные руки, и сладкая волна любовной истомы прошла по сердцу.

Куницын налил ещё водки, отёр усы большой серой салфеткой и вдруг спросил, прямо взглянув в глаза Роману: