Роман
Шрифт:
– Номер тринадцать. Это ТО, за что ты любишь меня?!
Я остаюсь прикованной к фотографии, пытаясь вымолвить хоть слово, когда он возвышается надо мной, выхватывает фотографию и разрывает ее перед моим лицом, прежде чем закричать и швырнуть ее обратно на стол:
–
– рычит он.
– НЕТ!
– Мои глаза зажмурены, когда слово вырывается из моего горла.
– Чертова ЛГУНЬЯ!
– Бах. Его рука снова с силой ударяется о стол.
Когда мои глаза опускаются вниз, туда, где находится его рука, он показывает другую фотографию. Это брюнетка, подвешенная к потолочному вентилятору за шею с помощью кабельных стяжек. Порезы от ножа в форме полумесяца тянутся от ее бедер к тому месту, где веревки врезаются в кожу вокруг шеи.
– А как насчет нее?
– Ты любишь меня за то, как я постарался над номером четырнадцать?!
Желчь поднимается в горле, и я задыхаюсь.
– НЕТ!
– ЛГУНЬЯ!
Бах. Его рука снова ударяется о стол, но мои глаза остаются закрытыми.
– Как насчет пятнадцатой? Она не была так предсказуема, как первые две девочки, она оказала некоторое сопротивление. СМОТРИ на них, мышка! СМОТРИ!
Каждая следующая фотография очередной девушки была ужаснее предыдущей.
Мое сердце разрывается из-за них на части. Каждой из них. Мое сердце болит за их отнятые жизни, за потерю, которую понесли их семьи. Мое сердце разрывается, потому что я могла что-то предпринять, чтобы остановить это. Вместо этого я ничего не делала, только закрывала
Но этого не случилось.
Бах.
– Номер девятнадцать, она все время умоляла об этом. Умоляла меня покончить с этим. Я чуть не даровал ей смерть, которую она так хотела, но, в конце концов, я задушил ее. И мы все должны убедиться, что они связаны, ты так не думаешь?
Я даже не могу увидеть ее лица, даже не могу определить цвет кожи бедной девушки, она всего лишь спутанная масса из волос и крови.
– Это заставляет тебя любить меня?!
– рычит он, слюна слетает с его губ в нескольких дюймах от моего лица, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы.
– НЕТ!
Я больше не могу подавить свои рыдания, я кричу от боли и агонии, о том, какой стала моя жизнь.
В отчаянии желаю, чтобы все это закончилось, когда его рука врезается в стол в двадцатый раз, с двадцатой фотографией в кулаке, я лгу, когда он требует:
– Может номер двадцать? Честно говоря, все, что я помню, это то, как просыпаюсь, весь пропитанный ее кровью, с отвратительным запахом перегара от выпитого виски. Это из-за нее ты любишь меня, Мышка?! Из-за, блядь, нее?!
– Да!
– рыдаю я.
– Да, черт возьми!
– Ты гребаная лгунья!
А потом… мой мир погружается во тьму.