Роман
Шрифт:
– И не обгорел! – качал головой Аким. – Ну дела!
– И не обгорю! Не обгорю! – поднял косматую голову Дуролом. – Ибо веру имею в грудях своих, хучь и не с горчично зернушко, да и она-то и помогает мне, сироте перехожей, сгореть не даст, Богородица Дева Пречистая! Не даст! Не даст!
Он перекрестился.
Вдруг Татьяна подошла к нему и, положив руки на его смоляные космы, произнесла:
– Спасибо тебе.
Дуролом вмиг весь вздрогнул и, припав лицом к ногам Татьяны, заплакал. Татьяна опустилась рядом с ним на траву
Шум и возгласы в толпе стихли, все стояли молча.
– Милости… милости прошу, а не жертвы, – всхлипывал Дуролом. – Укрепи бедствующую и худую мою руку… и настави, ох, Господи… настави мя на путь спасения…
– Спасибо, спасибо тебе, – гладила его Татьяна. Лицо ее было спокойно и благостно.
– Вся… вся мне прости, еликим Тя оскорбих во все дни… живота моего… и аще что согреших в ночь сию… оох… ох… Господи, – сильнее затрясся Дуролом и разрыдался, ткнувшись лицом в траву.
– Милый, ну зачем же так, – Татьяна осторожно взяла его за дрожащие угловатые плечи. – Не плачь. Спасибо тебе. Мы все тебе благодарны.
– Полноте, Парамоша, – наклонился к нему Антон Петрович и ласково похлопал по спине. – Мы все тебя любим, в обиду не дадим.
– И никто тебе плохого не желает, – добавил Красновский. – Что ж это ты… будто тебя обижают.
– Парамошу обидели? – осторожно спросила тетушка.
– Кто? Кто обидел?! – грозно завертел головой дядюшка.
– Да никто не обижал! Кто ж его обидит! – послышалось в крестьянской толпе.
Дядюшка выпрямился и грозно покачал пальцем:
– Всякий, кто обидит Парамошу, будет иметь дело со мной! Ясно вам?
– Ясно! Как не ясно! Всем ясно! – заговорили мужики.
– Спасибо тебе, милый Парамон, – повторила Татьяна, сидя возле него на траве. Роман опустился рядом с ней, осторожно взял ее руку и припал к ней губами.
Дуролом, всхлипнув, поднял голову и, вытерев рукавом лицо, пробормотал:
– Яко наг, да гноен, мзды не брал, парчи не напяливал…
– Ну, полно, полно, дружище! – хлопнул его по спине Антон Петрович. – В такой день – и расстраиваться по пустякам! Ступай-ка лучше с бабами попляши! А мы, друзья, мы с вами… – дядюшка выпрямился, обвел гостей радостным взором, – мы с вами в городки сыграем!
– Отлично! – воскликнул Красновский.
– Ну, Антоша, какой ты фантазер! – засмеялась тетушка.
– Надо же, а я и забыл, что на свете существует эта замечательная игра! – довольно смеялся Рукавитинов.
– В городки! В городки! – заговорили вокруг.
– Огня, огня сюда еще! – приказал дядюшка. – Фонарей! Класть вон там будем! Прошка, Аким! Несите городки, да бит побольше, там в сарае!
Толпа зашевелилась, парни во главе с Акимом побежали к сараям за городками, бабы – в дом за фонарями, остальные расступались, освобождая место. Дуролом со вздохом поднялся и побрел к темнеющим в стороне столам со снедью.
Бабы затянули негромкую песню.
– Рома,
– Славянская, русская игра! – подхватил, пошатываясь, Красновский. – И вы, милейшая Татьяна Александровна, непременно должны попробовать… непременно, да!
– А я знаю эту игру! – с улыбкой ответила Татьяна, вставая и подходя к Куницыну. – Это любимая игра моего отца!
Слова эти вызвали всеобщее оживление.
– Адам Ильич! И в этом мы с тобой духовные братья! – воскликнул дядюшка.
– И в этом! – радостно подтвердил Куницын, и они обнялись под общий смех и рукоплескания.
– Даже я пробовала метать биты! – говорила Татьяна. – Это так увлекательно, но требует сноровки!
– Ты метала биты? – умиляясь и восхищаясь ею, сжимал Роман ее руки. – Говори! Говори еще что-нибудь, моя любовь!
– Я метала биты! – произнесла она, неотрывно глядя в его глаза.
– Я люблю тебя! – произнес он так, словно любить ее было мукой. – Я люблю тебя, я умру за тебя!
– Я жива тобой! – обняла она его. – Жива тобой! И буду жить вечно! Вечно!
– Говори! Говори еще! Говори о битах, о костре, о Парамоне, о чем хочешь! Говори, умоляю!
– Я всех, всех люблю! – страстно заговорила Татьяна. – И хочу, чтобы все любили друг друга и чтоб всем, всем было так же хорошо, как и нам!
– И небу, и траве, и звездам? – спрашивал Роман, держа ее за руки. – Всему-всему?
– И небу, и траве, и звездам! И этим липам, которые я так полюбила сегодня!
– Еще, еще скажи мне, любовь моя! – умолял ее Роман, не замечая никого и видя только прелестное лицо Татьяны.
– Я… я много-много хочу сказать тебе! – говорила она, задыхаясь от волнения, словно на сильном ветре. – Но мне кажется, что я никогда не смогу сказать тебе главного, самого главного! Ты не понимаешь меня?
– Как мне не понимать тебя?! Я знаю каждую твою клеточку, каждое движение души твоей! И я жив тобой так же, как и ты мною! Я люблю тебя и готов любить тебя всякой, всякой!
– А я… я… – выдохнула она и бессильно улыбнулась. – Я не знаю слов, чтобы все тебе сказать. А я хочу сказать тебе все… И не могу…
– Ты все можешь! – с уверенностью произнес Роман. – И все слова тебе известны. И ты говоришь все, и я слышу это. Ты мне веришь?
– Да, – тихо ответила она.
Они смотрели в глаза друг другу.
А вокруг все были в движении – в центре луга, неподалеку от костров устанавливались четыре фонаря, Красновский с Рукавитиновым известкой намечали на земле квадрат, Антон Петрович снимал пиджак, громко распоряжаясь:
– Аким! Клади биты вот сюда! Только смотри, чтоб все гладкие были, мои, новых мне не надобно! Петр Игнатьич! Николай Иванович! Рисуйте два круга! Будем парами швырять на соперничество, чтоб сразу видать, кто каков!