Роман потерь
Шрифт:
— Вы извините меня, если я займусь письмами, которые мне надо написать, — сказала я.
Рыбы шлепнулись к ней на колени, будто пронзенные крючком.
— Вы слышали, что Изуми получила известие от Канецуке? Даинагон сказала мне, что вчера прибыл гонец из Акаси.
Почему Даинагон не сказала об этом мне? Может быть, она видела, как я советовалась со своими оракулами, и решила не тревожить меня, не расстраивать этой новостью.
— Только представьте, он скачет сюда, когда вокруг бушует эпидемия. Но это так похоже
— Очень похоже. — Я вообразила себе, как он становится свидетелем картин, подобных тем, что я наблюдала по дороге к месту кремации Рейзея. Возможно, это произведет на него такое впечатление, что он напишет об этом стихи. Он покажет их Изуми в подтверждение глубины своих чувств.
Но разве я поступаю иначе? Разве я не обратила исключительность увиденного в средство, позволившее углубить и обострить мои чувства?
Я устала жить чужой жизнью. Я ничем не лучше ворон, которые питаются падалью.
Шестой месяц
Когда правды мало, ее нужно искать. Я поспешила к Даинагон, моей единственной наперснице, женщине таких редких качеств, чье расположение я сумела завоевать.
Я хотела услышать от нее, правда ли, что Канецуке выехал в столицу. Я хотела узнать, так ли широко распространились слухи о Масато, как я этого опасалась. И я надеялась, хотя мне больно говорить об этом, что она подтвердит мне, что я нахожусь в здравом уме. История о моих ночных прогулках, которую рассказала Бузен, расстроила меня больше, чем я хотела бы в этом признаться. Неужели я действительно ходила к комнатам Изуми или мне это приснилось?
Однако даже Даинагон не была со мной искренней и откровенной. Стоило мне ее увидеть, как я почувствовала ее настороженность. Она настраивала свой кото, проверяла каждую струну в соответствии со своим внутренним слухом. Платье цвета неотбеленного льна соответствовало избранному ею приглушенному тону звуков инструмента.
Она услышала шорох моей одежды, подняла глаза и улыбнулась. Но глаза смотрели настороженно, как будто за то время, что я ее не видела, она изменилась.
— Вчера я заходила к вам, — сказала она, — но вы были заняты исполнением обрядов.
Значит, она видела меня среди пачек писем, когда я пыталась извлечь смысл из того упрека, который получила из книги.
— Вы что-то сжигали, — сказала она.
Ее слова заставили меня похолодеть. Неужели во мне так силен дух противоречия, что одно упоминание об огне и, следовательно, о жаре заставляет меня ощутить нечто противоположное?
— Это были всего лишь письма.
— Я слышала, вы очень доверяете этой книге.
От кого она могла узнать от этом? Может быть, Изуми рассказала
— Это такая же книга, как любая другая, — ответила я. — Забава, не более того.
— Что заставляет вас думать, что вы имеете право вмешиваться в чужую жизнь? Вам следует ограничить свою страсть к интригам написанием историй.
Я никогда не видела ее такой рассерженной. Она положила инструмент и подошла к двойным дверям, выходившим во внутренний двор. На каменных дорожках были лужи, отражавшие голубое небо во всей его неподвижности.
— Канецуке возвращается, — сказала она. — Думаю, вы уже слышали об этом.
Я не стала отвечать, предоставляя ей возможность по-своему истолковать мое молчание.
— Вы не должны мешать ему или Изуми. У них свои отношения, своя история. Вы не можете взять на себя смелость изменить их.
— Я не собираюсь им мешать.
— Тогда почему две ночи назад вас видели около комнат Изуми?
Значит, я и в самом деле ходила, хотя позднее произошедшее казалось просто сном. Однако я ничего не достигну, если признаюсь в своих прогулках.
— Я не понимаю, что вы имеете в виду.
— Вас видели. Неважно, кто. И неважно, что вы скажете в свое оправдание. Люди сделают собственные выводы.
Я почувствовала такой приступ дурноты, что едва устояла на ногах. Увидев, как мне стало худо, она изменила манеру разговора.
— Садитесь, — сказала она мягко, предлагая мне подушку. — Я дам вам попить.
Некоторое время мы сидели, глядя на отраженные в голубых лужицах плывущие по небу облака. Откуда-то издалека, из другого квартала, доносились унылые звуки протяжных песнопений. Должно быть, еще кто-то заболел, и священнослужители старались смягчить невидимых духов.
Я подумала о Рейзее, о горе его матери на похоронах.
— Как себя чувствует императрица? — спросила я.
— Она обезумела от горя. Она спит, положив рядом с собой одежду Рейзея.
— А император?
— В уединении.
— А кто наследует трон, если он отречется?
— Еще не решено. Ясно только одно: пока он у власти, его будут обвинять во всех наших несчастьях.
— А Садако? Почему она не приехала в Торибено?
— Потому что император этого не захотел.
— Значит, он не собирается простить ни ее, ни жрицу?
— Похоже, нет. Но его сердце может смягчиться. Иногда такое случается.
Она повернулась ко мне и оглядела изучающе.
— Вы не ездили во дворец Ичийё во время болезни Рейзея?
— Нет. Императрица меня не приглашала.
— Я так не думаю, но есть люди, которые говорят, что вы ездили.
— Чего ради? Почему вы не говорите со мной откровенно?
— Вы не должны придавать значения слухам, которые дойдут до вас, — сказала она.
— Какие слухи? — Мне захотелось заплакать от досады.