Роковое кресло
Шрифт:
— Ничего, — загадочно ответствовал де ля Бэйссьер, — вот только позвольте мне, мой дорогой Патар, выразить удивление тем, что над таким серьезным магом, как господин Бориго дю Карей, потешается наш самый главный фетишист.
— Это я фетишист? — вскричал Ипполит Патар, наступая на коллегу. Рот его так и раскрылся от удивления, он кинулся в бой, воинственно выставив челюсть вперед, словно решил проглотить разом всю египтологию. — Откуда вы взяли, что я фетишист?
— Да просто видел, как вы стучите по дереву, думая, что этого никто
— Я стучу по дереву? Вы видели, как я стучал по дереву?
— Больше двадцати раз на дню!
— Вы лжете, мсье!
Тут в ссору вмешались присутствующие. Послышались голоса: «Полноте, господа!», «Мсье постоянный секретарь, успокойтесь!», «Мсье де ля Бэйссьер, эта ссора недостойна ни вас, ни Академии!» И лихорадочное состояние охватило избранное общество, состояние весьма необычное для Бессмертных. Лишь один великий Лустало, казалось, ничего не замечал. Словно не слыша происходящего вокруг, он неистово окунал перо в свою табакерку.
Ипполит Патар выпрямился и стоя на цыпочках кричал, пронзая своими глазками старого Рэймона:
— Он уже всем надоел со своим Элифасом Покойным Сент-Эльм де ля… Дай Бог де ля Бокс дю Бублико дю Каравай!
Рэймон де ля Бэйссьер, несмотря на столь злую и неуместную в устах постоянного секретаря шутку, остался хладнокровным.
— Мсье постоянный секретарь, — сказал он, — никогда в жизни я не лгал, и уже не в моем возрасте меняться. Не далее чем вчера, перед торжественным заседанием, я видел, как вы прикасались к ручке своего зонтика.
Ипполит Патар кинулся вперед, и его с величайшим трудом смогли удержать от нанесения оскорбления действием старому египтологу. Он кричал:
— Мой зонт! Мой зонт! Прежде всего я запрещаю вам даже упоминать о моем зонте!
Однако де ля Бэйссьер заставил его умолкнуть, торжественно указав на роковое кресло:
— Раз вы не фетишист, сядьте туда, если посмеете!
Гудевшее как улей собрание разом замерло. Все переводили глаза с кресла на мсье Ипполита Патара и с мсье Патара на кресло.
Ипполит Патар заявил:
— Я сяду, если захочу! Мне никто не смеет приказывать! Но прежде позвольте, господа, напомнить вам, что уже пять минут, как настал час голосования. — И он прошел на свое место, мигом обретя все свое достоинство.
Его шествие сопровождалось улыбками. Он заметил это и, пока каждый из присутствующих занимал свое место, сказал желчно, сразу превратившись в лимонного Патара:
— Правила не запрещают тем из моих коллег, кто пожелает сесть в кресло магистра д'Аббвиля, сделать это.
Никто не пошевелился. Неожиданно какой-то остроумец нашел выход из положения:
— Лучше не садиться туда из уважения к памяти магистра д'Аббвиля.
В первом же туре Мартен Латуш, единственный претендент, был единогласно избран в Академию.
Только после этого Ипполит Патар вскрыл свою почту. И испытал радость, утешившись после многих огорчений, поскольку среди писем не нашел ничего от Мартена Латуша.
Он
Такого еще не бывало.
— Что вы ему скажете? — спросил хранитель печати мсье Ипполита Патара.
Постоянный секретарь, голова которого пошла кругом от всех этих историй, рассеянно ответил:
— А что можно ему сказать? Скажу: «Мужайтесь, мой друг…»
Итак, в этот же вечер, когда уже пробило десять, какая-то одинокая тень с величайшими предосторожностями, желая избежать слежки, заскользила по пустынным тротуарам старинной площади Дофин и остановилась перед низким домиком. В вечерней тишине пустой площади глухо стукнул дверной молоток.
Глава 3
Шагающий ящик
После ужина Ипполит Патар никогда не выходил из дому. Он знал, что такое гулять ночью по улицам Парижа. Он слышал разговоры, да и читал в газетах о том, что это очень опасно. Когда он думал о ночном Париже, ему всегда представлялись темные, кривые улочки, разбросанные то тут, то там одинокие фонари и подозрительные тени, подстерегавшие припозднившихся обывателей, как во времена Людовика XV.
И поскольку мсье Патар проживал в отвратительном квартале Бюси, занимая тесную квартирку, которую, не захотел покинуть и после литературных успехов, и после академической славы, то, пробираясь той ночью узкими старинными улочками, пустынными набережными и темным Новым мостом к тихой площади Дофин, он не увидел никакой разницы между тем, что ему рисовало воображение, и мрачной реальностью.
Боялся.. Он боялся грабителей… И особенно журналистов…
Ипполит Патар дрожал при мысли, что какой-нибудь репортеришка застанет его, постоянного секретаря, здесь в то время, как он совершает ночную вылазку к новому академику Мартену Латушу.
Тем не менее для такого исключительного дела он предпочел спасительную темноту яркому свету дня И вообще, если начистоту, мсье Ипполит Патар в эту ночь не столько беспокоился о том, чтобы вопреки всем обычаям официально объявить новоиспеченному академику, что он избран (событие, о котором тот, впрочем, не мог не знать), сколько ему хотелось выяснить у самого Мартена Латуша, правда ли, что он заявил о снятии своей кандидатуры и отказе от кресла магистра д'Аббвиля.
Ведь именно об этом писали вечерние газеты. И если это было верно, то положение Французской академии становилось ужасным и смешным.
Ипполит Патар не стал колебаться. Прочитав после ужина ужасную новость, он надел пальто и шляпу, прихватил зонтик и вышел на улицу… На абсолютно темную улицу… И теперь дрожал на площади Дофин перед дверью Мартена Латуша, взявшись за дверной молоток.
Он несколько раз ударил, но дверь не открылась.
Тут постоянному секретарю показалось, будто слева от него в дрожащем свете одинокого фонаря появилась какая-то странная, удивительная, непонятная тень.