Роковая одержимость
Шрифт:
— Если ты этого хочешь, — зарычал он, уже поворачивая ручку, — тогда я уйду.
— Нет — прошептала я, не задумываясь, чувствуя, как отчаяние просачивается в каждую пору, каждую вену и каждый удар моего сердца.
Прежде чем он смог пересечь дверь, я двинулась.
Я подбежала к нему, обхватив его сзади руками, сжимая с силой, которую может дать только страх. Я уткнулась лицом в его спину, чувствуя запах кожи и дождя, который всё ещё прилипал к тканям. Мои пальцы вонзились в его рубашку, как будто он был последним якорем посреди бушующего моря.
— Не
— Понимать опасно, — ответил он, голос всё ещё напряженный, всё ещё жёсткий, но со странной вибрацией, как будто что-то внутри него тоже дрожит. — Слишком много понимания ломает людей.
Я стояла обнимая его, чувствуя тяжёлое дыхание, которое он пытался контролировать, тихую битву, которая велась под его кожей. Я не знаю, сколько времени прошло. Я просто знаю, что медленно, очень медленно он расслабился под моими руками.
Отпустил ручку и впервые за долгое время не оттолкнул меня.
Я стояла приклеенная к его спине, с лицом, зажатым между его лопатками, чувствуя грубую текстуру куртки и тепло, медленно просачивающееся через толстую ткань. Мои пальцы сжались ещё больше, как будто, сжимая достаточно сильно, я могла помешать ему сбежать. Как будто этим немым жестом я могла привязать его к себе таким образом, чтобы ни гнев, ни страх, ни его призраки не смогли прорваться.
Леон оставался неподвижным.
Какое-то время, которое могло длиться веками, он просто стоял неподвижно, тяжело дыша, и его тело было жёстким от сдерживаемого напряжения. Я почувствовала, когда он закрыл глаза и приложил усилия, чтобы не реагировать... чтобы не сдаваться, как будто бороться с моими объятиями было легче, чем принимать то, что он имел в виду.
Затем, едва заметным жестом, он уступил.
Выдохнул, как тот, кто открывает ржавый шлюз. Его плечо расслабилось под моим лбом. Его рука глухим щелчком отпустила ручку, и медленно Леон повернулся.
Движение было медленным, как будто сам акт взгляда на меня требовал больше силы, чем он был готов дать. Когда наши глаза встретились, в них не было резкости. Никаких обещаний. Ни лжи. Была только усталость и что-то более глубокое, сломанное и опасное, что я не могла назвать.
Я ничего не сказала. Я не осмелилась. Я просто обняла его шею, прижавшись к его груди, как будто это было единственное безопасное место в мире, которое рухнуло у моих ног.
Он также обнял меня своими руками: твёрдыми, тёплыми, тяжёлыми, и на этот раз это было не для того, чтобы обездвижить меня или одолеть меня, а для того, чтобы удержать меня.
Мы стояли молча, два тела натянуты одной и той же невидимой верёвкой, разделяя тяжёлое диссонирующее дыхание, как раненые солдаты, разделяющие одно и то же убежище.
Не отпуская руки, Леон повёл меня в спальню. Шаги были медленными, невнятными, как будто мы пересекли запретный переход. Кровать была расстелена. Простыни всё ещё были отмечены запахом прошлой ночи, даже тогда он не раздел меня. Он не перевернул меня на живот, не зажимал запястья и не приказывал. Он просто лёг, освободил место
Я легла осторожно, больное тело находило утешение в жёсткости матраса и знакомой жёсткости его тела. Леон обнял меня, прижав меня к себе, прижав моё лицо к изгибу своей шеи. Резкое, несвязанное биение его сердца эхом отразилось на моём ухе, и я закрыла глаза, позволив звуку опьянить меня. Никакого секса, слов или обещаний. Только его тепло против моей кожи, вес его руки закрепил меня там. Только его дыхание и моё дыхание пытаются найти общий ритм, даже если они сделаны из боли, которая никогда не исповедуется.
Молчание на этот раз не было угрозой.
Оно было убежищем.
ГЛАВА 29
Я проснулась, ощущая жар тела Леона, его рука по-прежнему небрежно лежала у меня на талии, словно живой поток, который по какой-то необъяснимой причине скорее успокаивал меня, чем сковывал. На мгновение я позволила себе погрузиться в иллюзию: будто за пределами этой кровати ничего не существует. Будто внешний мир не пытается вырвать меня из этого состояния. Будто здесь, где его дыхание время от времени касалось моей шеи, я могла обрести хоть какой-то покой.
Комната погрузилась в золотистый полумрак, утренний свет просачивался сквозь щели в занавесках с деликатностью человека, который просит разрешения войти. Город за окном просыпался под приглушённые звуки: гудки, торопливые шаги, скрип открывающихся ворот, но внутри мы по-прежнему были вдвоём, застыв во времени, которое никому не принадлежало.
Я осторожно выскользнула из его объятий, коснувшись босыми ногами холодного пола и почувствовала, что моё тело всё ещё болит после прошлой ночи. Я не хотела его будить. Пока нет. Часть меня боялась того, что может произойти дальше, и мне просто хотелось продлить этот момент ложной нормальности.
Я молча прошла на кухню, мои шаги приглушал ледяной пол, в воздухе всё ещё витал запах кофе, выпитого накануне вечером... там, на столешнице, я нашла то, что жестоко разрушило мою иллюзию.
Белый конверт. Всё просто. Моё имя было написано от руки торопливыми, неровными буквами. Моё сердце забилось чаще ещё до того, как я прикоснулась к конверту. Руки дрожали, когда я открывала его, разрывая бумагу с большей силой, чем мне хотелось бы признавать. Внутри была всего одна фотография: простая, чёткая и ужасающая. На ней мы с Леоном спали в нашей кровати, снимок был сделан с балкона. В стекле окна отражался полумрак комнаты, простыня была натянута до пояса, а тела переплетались почти интимно, почти невинно. Я, прижавшаяся к нему. Он, повернувший голову в мою сторону. А в центре фотографии, над моим спящим лицом, нарисован красный крестик. Нарисованный с жестокостью, с гневом, он пересекал мои глаза, мой рот, всё моё существо.