Роковая одержимость
Шрифт:
Я сделала шаг назад, воздух в квартире внезапно стал слишком плотным, слишком горячим. Я почувствовала, как холодный пот прорастает на затылке, сочится между грудями. Женщина оставалась неподвижной, просто наблюдая, как будто ожидала, что я что-то сделаю. Как будто моё простое существование в этом пространстве было оскорблением.
На мгновение я подумала о том, чтобы закрыть шторы. О том, чтобы спрятаться, как испуганный ребёнок. Но что-то во мне, какое-то волокно, только что растянутое до предела, удерживало меня на месте. Мне нужно было это увидеть. Мне нужно было
Женщина не улыбнулась. Она не махнула рукой. Он не проявила никаких эмоций, кроме этого напряженного, гнетущего присутствия, а затем, не торопясь, сделала шаг назад и ещё один, пока толпа на тротуаре не поглотила её медленно, как зыбучие пески.
Исчезла. Оставляя позади только эхо своего взгляда, горящего на моей коже, и вопрос, который застрял между моими рёбрами: кто ты? И что ты знаешь о нём, чего я ещё не знаю?
Ночь упала со странным весом, более толстым, чем обычно, как будто сам воздух в квартире был загрязнён взглядом, который в это утро пересекал стекло. Я старалась заниматься работой, фильмами, книгами... всем, что могло заглушить беспокойство, кипящее под кожей, но ничто не заполняло пространство. Леон не появился. Ни одного сообщения. Ни приказа. Как будто он испарился на ветру вместе с женщиной с улицы. Внезапно одиночество здесь показалось не столько выбором, сколько приговором.
Я проснулась от первого робкого солнечного луча, просачивающегося сквозь жалюзи. Квартира выглядела так же: далёкий звук машин, горький запах растворимого кофе на кухне, ветер слегка покачивал занавеску. Однако было что-то не так, что вибрировало на полу, в воздухе и на стенах.
Я почувствовала это, прежде чем увидела.
Когда я открыла дверь, чтобы взять газету, сердце уже билось по-другому, тяжело, предупреждено.
Потом я увидела… На ковре прямо перед порогом покоилось маленькое птичье тело.
Мёртвое...
Крылья расправлены под неправильными углами, как будто они были сломаны. Шея скручена в одну сторону, глаза открыты в пустоте, которая, казалось, нацелена прямо на меня. Засохшая кровь окрашивала белые перья, превращая их в гротескные пучки и прикрепляясь к окоченевшим лапкам, тонкой нитевидной линией, разорванным куском бумаги, грязным и дрожащим под ветерком.
Я медленно присела на корточки, чувствуя, как мои ноги шатаются, а руки потеют.
Бумага была маленькая, оторванная от какого-то листа. Почерк, кривой и неровный, выглядел так, как будто он был нацарапан яростью:
«Ты просто ещё одна из. Он всегда заканчивает тем, что ломает их всех, а затем бросает.»
Пол, казалось, провисал под моими ногами. Мой живот сильно скрутило, и на секунду я подумала, что меня стошнит прямо на ковёр, над сломанным мёртвым телом этого маленького существа, которое каким-то образом было метафорой того, какой может быть моя судьба.
Я закрыла дверь с глухим стуком, запирая замки, как будто сам жест мог помешать страху, который уже просачивался в щели моего разума.
Я вернулась внутрь, шатаясь, держа записку между пальцами, как будто она была сделана из битого стекла.
Я
Я не плакала. Я не кричала. Я не спешила звонить Леону. Потому что в глубине души, в глубине души часть меня понимала: он уже всё это знал, и каким-то извращённым и жестоким образом всё это было частью моей цены за него.
На моём теле всё ещё были следы его владения, однако на моём пороге было предзнаменование того, что может случиться, если я осмелюсь принадлежать кому-то ещё... или себе. Между двумя ужасами, быть сломленной им или быть уничтоженной кем-то другим, я всё ещё не знала, каким будет мой окончательный выбор.
Звук поворота ключа в замке был почти агрессией против густой тишины, которая висела в квартире. Моё тело отреагировало прежде, чем мой разум смог рассуждать: спина напряглась, сердце забилось, а руки крепко сжали ткань платья. Я сидела на полу кухни, всё ещё цепляясь за помятую записку, когда вошёл Леон.
Он пересёк дверь с таким же сдержанным спокойствием, как и всегда, как будто ничто в мире не могло его коснуться. Чёрная куртка, волосы слегка растрёпаны, борода затеняет твёрдую челюсть. Он нёс бурю с собой, хотя и не сказал ни слова.
Его глаза нашли меня на полу. Он слегка нахмурился, только на мгновение, прежде чем отменить выражение в едва заметной улыбке, той холодной, превосходной улыбке, которая говорила, что он уже знал… что он всегда знал.
Я медленно встала, чувствуя, как тело тяжёлое, как свинец, и кровь бьёт по вискам. Каждый шаг, который я делала к нему, был борьбой с побуждением кричать, обвинять, плакать... но я не хотела казаться слабой или быть жертвой, которую он, возможно, ожидал увидеть.
— Леон, — позвала я, хриплым голосом проглоченным тишиной. — Мне нужно кое-что спросить.
Он терпеливо склонил голову, как волк, заинтересованный звуком ломающейся ветки в лесу.
— Ты... — я сглотнула, устремив глаза на него, в поисках чего-то, что я даже не могла назвать. — Ты был мальчиком из пожара, не так ли? Единственный выживший… — мой голос не удался, но я вытолкнула слова, как та, кто вырывает шип из собственной плоти, — были другие до меня, не так ли? Другие женщины?
Тишина между нами расширилась, задыхаясь.
Леон оставался неподвижным в течение секунды, которая, казалось, длилась всю мою жизнь. Его глаза потемнели, а челюсть заблокировалась. Он сделал шаг назад, как тот, кто чувствует запах ловушки и отказывается быть загнанным в неё.
— Ты задаёшь слишком много вопросов, — сказал он тихим голосом, твёрдым, как треснувший лёд. — Я уже предупреждал тебя, Анджела. Ты будешь знать только то, что я хочу, чтобы ты знала.
Живот перевернулся, и тошнота поднялась по горлу. Я хотела кричать. Хотела требовать. Я хотела вырвать из него настоящую искру, которая согреет меня среди всей этой тьмы. Но всё, что я смогла сделать, это просто стоять, наблюдая, как он тянется к куртке, с напряженными плечами, сжатыми кулаками и готовым к побегу.