Рокировки
Шрифт:
— Поедешь с Жорой, — сказал Тоди не здороваясь, словно они только что расстались. — Надеюсь, вы станете друзьями.
Меня Дашка не удостоила и взглядом.
— Я же тебе сказала, что могу и одна поехать.
— С ним безопаснее. Он позаботится о тебе. И не будет тебе досаждать.
— В сопровождающем не нуждаюсь.
— Не беспокойся, — сказал и я, — честное слово, я не буду тебе мешать.
Дашка бросила на меня беглый взгляд. Похоже, не была очарована ни мной, ни моим заявлением. Я не понял, почему не внушаю ей доверия. Может, у нее уже зародилось подозрение, зачем Тоди посылает меня
— Вечером идет скорый поезд, завтра утром есть самолет. Когда хочешь ехать?
— Лучше завтра — надо успеть провернуть кое-какие дела.
— Самолет в девять. Жора заедет за тобой в семь тридцать.
Она только опустила ресницы, что, впрочем, можно было считать согласием.
— Жора будет заботиться обо всем, — повторил Тоди. — А ты отдыхай и выброси из головы все мрачные мысли.
Дашка кивнула. Мне показалось, что она и сама не совсем ясно понимает, почему подчиняется.
Возвращаясь домой, я снова отметил, что не глазею на встречных женщин, как это было два-три дня назад. Я думал о деньгах, ощущал их всей своей кожей сквозь рубашку, точно это были не бумажки, а тяжелые слитки.
Что ж, куча левов — для начала прекрасно. Это, конечно, не валюта, но и ее я найду. Любой ценой! Какие-то молокососы будут ходить в импортном, а я оденусь в отечественный ширпотреб?
Я не совсем ясно представлял, что делать с деньгами. Если взять их с собой на море, то через две-три гулянки уж точно окажусь без гроша. Если положить на сберкнижку, во время первой же проверки спросят, откуда они у меня. Не станешь же доказывать, что заработал их в автосервисе — ведь только еще собираюсь устроиться туда.
Набить ими матрас, что ли? Или спрятать в горшок? Так дело не пойдет, я не сельский скряга, деньги у меня рекой текут — и всё меж пальцев. Бесполезно прятать — вмиг спустишь, а после опять сядешь на мель и кумекаешь, где бы перехватить хоть бы несколько стотинок. А пока кумекаешь, начинают тебе мерещиться решетки всяческие и наручники, и голос слышится строгий: «Фамилия, имя, год рождения…» В общем, какой-то заколдованный круг, из которого не выберешься.
Отдам-ка деньги матери. У нее надежнее всего. Даже если в милиции начнут расспрашивать, откуда столько денег, ответ будет убедительный: она давно заметила, что у покойного мужа деньги текут сквозь пальцы (нет и речи, что я на него похож!), и втайне от него она откладывала белые деньги на черный день. Годами копила лев к леву. На себя не тратит ничего. Как умер муж, нога ее не ступала в кабак. Убирается в домах зажиточных людей, зарабатывает лев-другой помимо зарплаты, дают ей и старую одежду, которую она перекраивает для себя…
Я застал мать на кухне — носки вязала. Вытащил пачку двадцаток, точно подарок ко дню рождения. (Кстати, когда у нее день рождения?..)
— Возьми-ка, мамуля. Положи на сберкнижку. На старость.
Она прекратила вязать. Смотрела на меня и долго молчала, так долго, что я стал переминаться с ноги на ногу.
— Откуда они?
— Друзья возвращают старые долги.
— Нет конца этим твоим… старым долгам. Пока тебя не было, кое-кто долги возвращал, сейчас — опять…
— Когда были, раздавал, сейчас получаю.
— Жора,
— Какая еще тюрьма?! За что?
— Я хорошо тебя знаю, не притворяйся, что ничего не понимаешь.
Продолжая вязать, сказала:
— Не нужны мне твои деньги. И чтобы не смел держать их дома. Если увижу, что замышляете что-то с Тоди, пойду в милицию и заявлю.
Много раз ругала она меня раньше. Много раз заклинала, пугала, но никогда тон ее не казался мне таким резким. Как нож в спину. И от кого — от матери. Пожалуй, это не просто угроза. Чего доброго, пойдет в милицию, чтобы предотвратить большую беду. По ее разумению — во имя добра для единственного сына. Чего только не придумают родители «во имя добра», только каждый видит добро своими глазами, и что для одного хорошо, для другого — хуже некуда.
Подняв брови, я небрежно пробормотал:
— Как хочешь.
И, разозлясь неизвестно на кого — то ли на себя, то ли на маму, — ушел к себе в комнату, повторяя: «Как хочешь». Захотелось сжать кулаки и дать кому-нибудь по морде. И, поскольку не на кого было опустить кулак, выходило, что надо направить его в собственную свою физиономию.
Да, монет скопилось у меня — и тех, которые получил после выхода из тюрьмы, и тех, которые Тоди дал. Нельзя же все спустить на побережье. Заранее знаю: уже на десятый день может случиться, что стану охотиться в троллейбусах и автобусах за бумажниками.
Наконец я нашел целлофановый пакет и уложил в него три пачки. У меня в комнате пол деревянный. Легко приподняв одну доску, положил пакет под нее. Здесь он в безопасности. И ничего, что мама не взяла деньги. Теперь даже она не догадается, куда я их спрятал. Она никому не разрешает заходить в комнату в мое отсутствие. Да и милиции незачем меня искать: кража в доме певца прошла чисто. Так-то вот, таким-то вот образом. И денежки мои никто не тронет.
Как мы летели самолетом и добрались до Солнечного берега, как молчали все время и как потом размещались в гостиницах, рассказывать ни к чему. Настроение у Дашки было траурное, да и у меня не лучше. Я был обескуражен и жалел, что поехал с ней. Клоуном мне никогда быть не хотелось, да она меня и не воспринимала как кавалера, я для нее — всего-навсего охранник. Выполняя наказ Тоди не досаждать, я понимал, что только это меня и сдерживает, чтобы не нагрубить ей. Сдерживало и другое. По себе знаю, что, когда у меня плохое настроение, лучше меня не трожь.
А главное — не хотелось портить отношения с Дашкой. Почему бы, думал я, нам не провести вдвоем отпущенную нам неделю так, чтобы остались хорошие воспоминания? Ведь после тюрьмы именно такую милашку я и искал.
Она не пожелала обедать. Хотела полежать и выйти только вечером. Хорошо, а что делать, если мне и запираться в гостиничном номере не хочется, и сидеть на месте неохота.
Пошатался по пустынным аллеям. Выйдя из курортного комплекса, побрел по берегу на север, осматривая окрестности. Искал высокие скалы. Все бывает — может, еще и прогуляемся к ним, к скалам-то…