Рокировки
Шрифт:
Вранчев взял газету со стола и едва не ткнул ею мне в лицо.
— Читал?
Я понял, о чем он, но, верный привычке не спешить открываться, открывая других, только плечами пожал.
— Репортаж Тони Харланова! — торжественно сказал Вранчев. — На самом высоком уровне. Глубокая психология. Тонкий анализ. Бесспорно, достижение! Жалко, что не отдал это нашей газете. Я ему надеру уши. Свои лучшие работы журналист должен печатать у себя в газете, а те, что похуже, предлагать на сторону, верно? Почитай, скажи свое мнение.
Я кивнул.
— Дать тебе газету
— Мы на работе получаем, просто сегодня я еще не был там.
— В понедельник Тони взял отпуск и поехал на похороны, — сказал Вранчев, вздохнув.
— Уехал рано утром?
— Нет, сидел здесь до восьми вечера.
— У него, наверное, были серьезные отношения с этой девушкой?
— Так, по крайней мере, казалось, но как узнаешь, серьезны ли отношения у современной молодежи?
Грустно улыбнувшись, Вранчев посмотрел на часы, снял трубку, набрал номер.
— Тони здесь? — спросил он. — Нет, не сейчас, пусть через часок мне позвонит.
Положив трубку, довольно мне подмигнул.
— По такому человеку можно проверять часы. А у тебя что нового? Давай-ка, подскажи нам что-нибудь, о чем можно написать.
С Вранчевым можно было говорить и два, и три часа, и он бы не устал. Только не располагал я таким временем, да и рассказать ничего не мог.
— Да подожди, посиди еще.
Я пообещал, что приду в клуб и там уж мы поговорим по душам.
Пожалуй, мой разговор с Тони был лишним: ведь все, что надо, я услышал от его начальника. Но, поскольку я в редакции, не повидаться уже неудобно… Вранчев взял меня под руку, вывел в коридор, распахнул какую-то дверь и застыл, точно дворецкий, торжественно объявляющий о приходе долгожданного гостя:
— Тони, к тебе!
Тони читал газету. Он встал и пошел к нам навстречу. Думаю, Вранчев ожидал увидеть по крайней мере любезную улыбку на лице своего подчиненного. Тони поморщился, не скрывая своего нежелания меня видеть. И так открыто это сделал, что Вранчев обеспокоенно посмотрел на меня, а потом на него.
Я постарался сделать вид, что ничего не заметил.
Возможно, Тони действительно сильно переживал потерю Краси и считал, что именно я виновен в ее смерти. Но тогда как это увязать с безразличием, с которым он относился к ее изменам? Он ведь не мог не догадаться, откуда у нее иностранная валюта. Видимо, наблюдая ее образ жизни, он и написал статью о проблеме проституции. Едва ли только официанты давали ему материал для его социально-психологических обобщений. Ко всему прочему, именно Тони был одним из инициаторов сексуальных «рокировок» в компании. И после всего этого — такая скорбь!.. Или я действительно постарел — настолько, что совсем не разбираюсь в настроениях современной молодежи?
Я подал руку, Тони вяло, неохотно ее пожал.
Вранчев, сообразив, что обстановка не из простых, поспешил уйти. Хлопнув нас по плечам, он громогласно заявил:
— Ну, я вас оставляю!
Может быть, подумав при этом: «Разберетесь и без меня».
Тони посмотрел на часы, бросил взгляд в глубину
Я спросил:
— Как ты?
— Как я могу быть?
Он отвернулся, а когда снова посмотрел на меня, глаза его были влажными. Я почувствовал, что он на самом деле расстроен, но мне тем не менее надо было поговорить с ним и о Красимире, и о ее окружении.
— Дашка ездила на похороны?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю.
— Ты не видел ее в эти дни?
— Нет.
— В понедельник вечером к ней не заходил?
— Зачем?
— Кто отвез тело Красимиры в деревню?
— Ее отец.
— Прости, а где ты был в понедельник вечером?
— Почему ты задаешь мне этот вопрос?
— Просто так.
Он ответил не задумываясь:
— Я был дома.
В конце коридора стояла какая-то девушка. Освещение было слабым, и я не мог как следует ее разглядеть. Тони стоял к ней спиной. Он снова посмотрел на часы. А я твердо решил: время для подобных бесед с сегодняшнего дня определяю я. И вести их стану не в барах и редакциях, а там, где они обычно ведутся. И будут это не беседы, а допросы.
— Ты как-то слишком раскис, — сказал я.
— А ты что, хочешь, чтобы я песни пел? — нервно дернулся Тони.
Мало сказать, что тон его был грубым. Его взгляд прямо-таки пронзил меня. Ничего, я привык к таким взглядам.
— Я искренне сочувствую тебе, Тони, но попробуй все-таки собраться…
— Пошел ты к черту со своим сочувствием!
Он резко повернулся и пошел к своей комнате. Прежде чем он взялся за ручку двери, в коридоре послышался девичий голос:
— Тони!
Он отпустил ручку двери, будто она была раскалена, и быстро пошел к выходу. Девушка шла навстречу ему, и я успел ее рассмотреть.
Ее волосы, приподнятые над правым ухом, были прищеплены заколкой из слоновой кости в золотой оправе, с двумя крупными рубинами (такую не купишь в киоске возле базара, да что говорить: в ювелирных магазинах Софии таких заколок нет). Волосы на затылке были закреплены другой заколкой, с аметистами. Ни они, ни рубины не шли к каштановым волосам девушки и серым ее глазам. Безвкусно все это выглядело, но золотой и бриллиантовый блеск отвечал, видно, своему назначению — бить в глаза, производить «сногсшибательное» впечатление.
На щеках молодой дамы алели пятна румян (маска клоуна!), в мочке правого уха висело кольцо величиной с браслет. Золотой медальон и три браслета довершали этот невероятный набор украшений. Юбка переливалась всеми цветами радуги — такую можно купить разве только в парижском магазине. Блузка была так прозрачна, что не скрывала груди величиной с морские ракушки.
Было что-то знакомое в ее лице (большие глаза, выпирающие скулы, острый подбородок), похожем на лицо нашей телевизионной дикторши. Эта — слишком молода, чтобы работать там, да я и не запоминаю дикторов. Но где-то же видел подобную физиономию. В компании Тоди она не мелькала. Да, золотая и бриллиантовая… Вызывающе золотая, ибо, как говорила Краси, в нынешнем году модно серебро…