Родной очаг
Шрифт:
— От кого же у тебя сестра найдется?
— А ты говорила — от ветра!
— От ветра?.. От ветра у тебя есть сестра, и не одна.
— Правда, мама?!
— Конечно, правда. Вон сорока сидит на груше, видишь? То сестра твоя от ветра, а ты и не знал, глупенький. Ну, чего хмуришься? Сорока к тебе в гости наведалась, хочет посмотреть на своего брата. И в лесу на Княжьей горе есть у тебя сестры, — почему ж ты их в гости не приглашаешь?
— Кого приглашать?
— Хотя бы рыжую лису, она твоя сестра. Или дикую козочку, она тоже тебе сестрой доводится. Или ты с такими родичами не хочешь знаться?
Сорока застрекотала — и понесла свой сорочий скрежет с груши, низко над улицей полетела, уселась на березе белокорой. А тебе странно, что так мало погостила. Куда же ты летишь, сестра, даже не поговорили. И ты бежишь следом за сорокой и стрекочешь по-сорочьи, и руки расставляешь по-птичьи, ибо раз сорока твоя сестра, то ты ей брат, вы схожи меж собою, вот и разговариваешь и летишь по-сорочьи. Стоишь под березой,
Липа перед хатой — как парашют из зеленого шелка, что повис над двором и никак не опустится на траву, и хорошо тебе сидится в этом парашюте, в котором гудят пчелы и снуют букашки, и залетает птица прощебетать тебе на самое ухо прекраснейшую весточку, которая потом долго звенит в сознании, тревожа своей загадочностью. Отсюда, из-под нависшего над двором пахучего и свежего липового парашюта, видно село в морщинах земли, видно Княжью гору, над ней сияющей короной пылает солнце, видны кудрявые чубы молодых дубов на склоне за огородом, между ними внизу то шевелятся, то бегают солнечные зайчики. И вдруг из этой суеты-беготни возникает что-то неожиданное: острые ушки, замершие встопорщенными листочками, а между ними остренькая мордочка с пронзительными глазками, и ножки, такие тугие и чуткие, словно пугливая музыка, торчат из лопухов, и вот эти звонкие ножки вздрагивают и ступают по зеленым водам лопухов, и ты уже хорошо видишь молодую козочку. Замираешь в липовом парашюте — не дай бог тебе сейчас спуститься на землю! — и взглядом стережешь рыжую лесную козочку, и боишься, чтобы она не почувствовала на себе твой взгляд. Козочка время от времени стрижет ушами-листочками, она в мерцающих солнечных зайчиках и тенях, но уже вышла из дубняка и словно сняла мерцающую одежду — заблестела шерсть, повеселели глазки. Играют стройные ноги, и все у молодой козочки играет, будто она не просто дикая козочка, а дух Княжьей горы; и вот этот дух уже в вишеннике за оградой, легко и ограду преодолел, идет меж расцветшим маком, что краснеет кровяными сгустками, и не боится, словно теленок возвращается с луга. Должно быть, и в самом деле сестра, правду сказала мама, сестра от ветра, иначе зачем ей из леса выбираться, а вот пришла в гости, ведь должны же они когда-нибудь встретиться, сестра с братом, какая она красивая! Конечно, пугливая, но… разве такая уж пугливая, если не побоялась прийти во двор, ты сам пугливый, сидишь вот в зеленом липовом парашюте, боишься дохнуть и ветку качнуть. Ну, разве так встречают сестру, спускайся вниз и угости если не травой, то хлебной горбушкой, айда, смелее! А козочка, наверное, самой мысли твоей испугалась, почувствовав ее, — и словно огонь взорвался там, где только что ступала она среди красного мака, и этот блестящий рыжий огонь перебежал через картошку, перескочил через ограду, скалившуюся угластыми камнями, железом и костями, вспыхнул в вишеннике, донесшись шелестом потревоженных веток, — и не стало того огня, козочки не стало, духа Княжьей горы, будто он и не спускался сюда. Опомнившись, падаешь из зеленого липового парашюта на землю, между маками, летишь пламенем: уже вишенник, уже лес, птицы перекатывают в горлышках серебряные бусинки, шевелятся солнечные зайчики и тени, а рыжей козочки нет, словно и не было, только привиделась, не так ли? Вот баба Килина идет меж кустами, несет сноп травы, накосила для кроликов, и тебе хочется спросить у бабы Килины про дикую козочку, не встретилась ли она с нею в лесу, но молчишь: а вдруг козочка услышит, что о ней говорят, и никогда уже не придет с Княжьей горы в гости? Баба Килина дивится, что носишься в чащах, и лицо у тебя странное, будто с каким-то чудом повстречался, айда домой, вот я тебе земляники нарвала, полакомишься, идем же, дитятко! Бормоча, берет за руку и ведет, а ты оглядываешься назад, словно хочешь убедиться, что козочка не выглядывает из лесной чащи и не смотрит тебе вслед.
Мама рассказывает, будто ведет печальную мелодию, и эта мелодия отзывается болью в твоей душе,
и в этот погожий день, после недавнего дождя, который блестит дрожащими каплями на траве, на листьях деревьев, на картофельной ботве, мир преображается на твоих глазах, Княжья гора предстает такой, как в рассказе матери, —
зима присыпала землю пушистым снегом, дубы-нелини [14] поодевались в седовато-золотистые кожухи, березы стоят негасимыми свечами, стволы грабов черные, словно углем их нарисовали, грозди калины мерцают рубиновой кровью, снегири огненно цветут на кустах, сияет сосновая хвоя, ветер
14
Дуб-нелинь — дуб, не теряющий зимой листьев.
а ребятишки, разлетевшись стаей по Княжьей горе, спускаются по склону вниз, перекликаются меж собой, и голоса их остро вспыхивают в студеном воздухе, от этих голосов даже желуди осыпаются с дубов, даже хвоя сыплется на снежок, что белеет сбежавшим из горшка кипящим молоком, и клесты вспархивают с елок, потому что детские голоса такие тревожно яркие, такие звонко ломкие,
закутанные в зимнюю одежду, ребятишки идут широкой цепью, и тебе начинает казаться, что ты идешь вместе со всеми, идешь вместе со своей маленькой матерью, она совсем не такая, как теперь, а словно сельская девочка, и ты тоже кричишь острым голосом, что даже крошится от тревоги на искристые обломки, и морозец щиплет за щеки, и зашпоры иголками всосались в кончики пальцев,
и, напуганные вашей ватагой-стаей, вашими кнутами-голосами, то из-под одного, то из-под другого куста выскакивают зайцы, быстро бегут вниз по склону Княжьей горы, подпрыгивают серыми клубками, петляют меж деревьями, исчезают в кустах,
вон и дикие козы мелькнули, из-под их копытец снег выпархивает легкими облачками, козы сбежали в овражек, где-то там и пропали в чаще,
и сороки стрекотали, то летя впереди стаи детской, то летя позади стаи ребячьей,
и тут ударил выстрел, рвануло внезапным звуком, будто это вовсе и не выстрел прозвучал; потом несколько выстрелов слились воедино, будто кто-то ударил молотком по рельсу, и дети, широко растянувшись по склону Княжьей горы, закричали еще громче и отчаянней, лица их горели румянцем, сквозь который пробивались белые рассыпчатые пятна холода,
дети шли между деревьями и кричали, вспугивая дичь и гоня ее вперед на выстрелы, в поле, которое уже просвечивалось между деревьями,
и ты услышал, как пуля просвистела между тобой и твоей матерью-девочкой, даже не просвистела, а пропела невидимой птицей, и ты совсем не испугался, и твоя мать-девочка тоже не испугалась, вы ударили еще более звонкими голосами, потому что какой-то заяц бежал не впереди вас, а прямо на вас, и от этого крика заяц шарахнулся в сторону, исчез меж кустами, и снова неподалеку пропела пуля тонким птичьим звуком, и вы не испугались, никто не испугался, дети широкой цепью двигались по кипящему молоку снегов, лишь один хлопчик, шедший в стороне и немного впереди через глубокий овраг, чернявый хлопчик, закутанный в шерстяной платок и обутый в старые валенки, что были ему почти по пояс, вдруг этот хлопчик споткнулся и стал оседать, хватаясь руками за ветку явора, пальцы его ползли по коре, и ты увидел его искаженное болью лицо, на котором корчились губы, и лился из его груди то ли стон, то ли хрип,
и вы с матерью-девочкой остановились, глядя на осевшего под явором хлопчика, а остальные дети, ничего не заметив, шли дальше и кричали, пугая дичь, уже приближались к опушке, за которой проглядывало поле, что било выстрелами, от этих выстрелов там и там ложились зайцы, и дикие козы полегли,
а одна козочка бежала назад, козочка бежала между тобой и матерью-девочкой, и вы умолкли, чтобы не испугать ее криками; козочка оставляла след, она окропляла снег кровью, вышивала снег красным узором, карабкалась по склону Княжьей горы все выше, уходя от выстрелов и смерти, а детская ватага-стая все шла на те выстрелы,
и вам бы идти на пальбу, но вы с матерью-девочкой отстали от ребят, стараясь через овраг перебраться к хлопчику, что осел под явором, сверкая слезами на сведенном от боли лице и держась обеими руками за ногу; вы все-таки пробрались к нему, раненому, пытались поднять с земли, взяв его под мышки, он ковылял на одной ноге, а там, где только что сидел, горело красное пятно на снегу, от этого пятна вы не могли оторвать глаз, словно завороженные,
и хлопчик тот чернявый вдруг заговорил, сказал, чтобы вы скорее шли за шоколадом, потому что немцы уже перестали стрелять, они отблагодарят шоколадом всех детей, которые загоняли дичь с Княжьей горы на опушку, бегите быстрей, а то немцы соберут добычу, сядут в машину и уедут, а вы останетесь без шоколада, и попросите для меня шоколад, сказал тот чернявый хлопчик, ведь я кричал громче всех, разве ж я виноват, что вот теперь не могу на ногу наступить, ну, бегите, бегите, а то немцы уедут с добычей, пропадет шоколад и ваш, и мой, они ж обещали дать нам по плитке шоколада, немцы не обманут, они раздавали шоколад после охоты в соседнем селе, так кое-кому по две плитки досталось, немцы не пожалели,
сорока стрекотала над вашими головами, чернявый хлопчик подбитой птицей висел на ваших плечах; с поля уже не стреляли, зима на Княжьей горе смеялась бескрайней серебряной улыбкой, скоро донеслось ворчание мотора, и машина с немцами двинулась, оставив стайку ребятишек на обочине дороги, у ребятишек взлетали веселые руки, в их руках издалека поблескивали обертки шоколада,
а чернявый хлопчик в шерстяном платке плакал, что ему не достался шоколад, и вы с матерью-девочкой вели его из леса, уже в поле увидели кровь на снегу от убитой дичи, и кровавая стежка стелилась за вами, словно калиновый сок, и как было не заплакать и вам с матерью-девочкой от той великой обиды, что всем достался шоколад, вот только вам не достался, вот только вас так несправедливо обделили…