Родной очаг
Шрифт:
Через неделю после рыбалки, с которой вернулись ни с чем, Опанас Маркович собрался в магазин за хлебом. Засеменил с палкой, что вытанцовывала в слабой руке то ли гопак, то ли еще какой-то танец. Отправился — и нет его, хотя, кажется, можно было бы с хлебом вернуться и из соседнего села. Ан тут возвращается — и не сам, а обвисает мешком на плечах соседки Гали.
— Станислава Яновна! — кричит Стасе, которая окучивает в огороде картошку. — Вы присматриваете за Опанасом Марковичем? Куда вы его послали?
— За хлебом
Подбородок, щеки, лоб Опанаса Марковича будто кто-то железной теркой потер, содрал кожу, окровенив живой дрожащей кровью.
— Что с тобой? — плакала сухими слезами Стася. — Как это так?
— В магазин люди привели уже побитого, — рассказывала Галя. — Подобрали на Шендеровке в бузине, подняться не мог.
— На Шендеровке? — не верила Стася. — Чего это тебя понесло на далекую Шендеровку, если ты отправился в магазин за хлебом?
— Ноги подкосились, я и свалился, — дрожали губы, а в глазах не боль, а искры горестного смеха. — Судорога такая свела, что подняться на ноги не мог.
— А не знаете ли вы, Станислава Яновна, почему он очутился на Шендеровке? — язвительно спросила Галя. — Не иначе как к Нине Танчик подался!
— К Нине? — верила и не верила Стася.
— Попарубковать потянуло — вот и удрал! — корила Галя. — Ха! Упал — и ползет на четвереньках! Мир не видел таких страждущих! Отчаянный!
Она насмехалась, и старый учитель не удержался:
— Да, отчаянный! А почему нельзя быть отчаянным!
— Сколько же вам говорить, что нет Нины в Хвощевке, что по родичам разъезжает, потому что нужен за ней присмотр точно так же, как и за вами! Или не терпится поцеловать замок на ее двери?
— Да, замок поцеловать!..
Стася скоренько принесла воды из криницы, и женщины в четыре руки смыли кровь с разбитого лица, а царапины и ссадины смазали вазелином. Опанас Маркович сел на бревно под черемухой, щурился на солнце, ловя лучи ранами, и летний ветерок серебрился в его седом взъерошенном чубе.
— Я вам похожу к Нине! — пригрозила Галя и шутя, и всерьез. — Коли вам на месте не сидится, ходите ко мне, тут близко — через межу, а как с ног свалитесь, так в мягкий огород и в мягкую картошку, а не на твердую дорожку.
— Сама набиваешься, ха-ха! — хохотнул хриплым голосом в ответ. — Я к тем не хожу, которые сами набиваются.
— Ишь какой гордый! — улыбнулась соседка, любившая пошутить с охочим до шуток Опанасом Марковичем. — Ну, мне пора на работу, — сказала Галя Станиславе Яновне. Та, сгорбившись и совершенно обессилев, как-то сразу опавши телом, сидела рядом с мужем и смотрела перед собой невидящими глазами. — А вечером наведаюсь и наведу порядок в вашей семье, если сами на это не способны. Слышите, Опанас Маркович? Детям вашим напишу!
Галя ушла, а старики будто закаменели в узорчатых, подвижных от ветра тенях развесистой старой черемухи. По их лицам
Опанас Маркович припал щекой к руке Станиславы Яновны, замер, вбирая в себя шершавое и сухое тепло ее ладони, что чуть дрожала. Жался щекой к увядшей ладони, и увядшая ладонь жалась к источенной бороздами щеке, по которой вдруг покатилась слеза, а за ней и другая. Ни слова не говорили друг другу, лишь от дыхания поднимались и опадали груди, и у обоих трепетали опущенные веки, за которыми в эту минуту были замкнуты глаза, и души, и все их прошлое и будущее — жизнь…
Хотя и соседи, но Галя им не встретилась ни в тот день, когда привела домой ослабевшего Опанаса Марковича, ни назавтра, лишь послезавтра.
Всегда по-детски улыбающуюся Станиславу Яновну морозным страхом осыпало, когда в сером предвечерье предстала пред нею Галя, высушенная горем неведомым.
— Что случилось?
Стася готовила кулеш на летней кухне. Запах заправки — старого сала с луком — струился вокруг.
— А то вы, Станислава Яновна, не знаете, какое горе? — ответила грустно.
Ноги у Стаси одеревенели. Соседка подошла в скорбном молчании и остановилась с опущенными руками.
— Где Опанас Маркович?
— Опанас Маркович? — переспросила Станислава Яновна. — Читает в комнате.
А сама была готова кинуться в хату — убедиться, что муж в комнате читает газету или смотрит телевизор.
— Ой, я больше не могу!..
— Да что случилось, Галя?
— Я сама пойду к Опанасу Марковичу… Я сама скажу Опанасу Марковичу про смерть, потому что молчать больше нельзя.
— Кто же умер, Галя?
— Нина Танчик умерла, или вы не знаете? И я хочу сказать Опанасу Марковичу… Если вы не сказали, то я скажу, ведь кто-нибудь все равно скажет, нанесет удар. Или ему легче станет от того удара? Вы пожалели, а что вышло? Он к покойной пошел на свидание. Разве вышло лучше? Скажу, что умерла в Куманевке или в Чернятине у родичей, что известие только теперь в Хвощевку дошло.
Станислава Яновна молчала, и крик вырвался из груди соседки:
— Или вы хотите, чтобы он снова отправился на свидание к покойной Нине Танчик?
Сухонькая, как снопик льна, хозяйка сняла с плиты глиняный горшочек с кулешом и глиняную мисочку с заправкой. Она и теперь готовила не в алюминиевой посуде, а в глиняной, потому что — так считал Опанас Маркович — в металлической посуде любая еда теряет свой естественный вкус, металл уничтожает аромат.
— Где ж такое видано, Станислава Яновна? — не столько упрекнула, сколько посочувствовала Галя.
В это время на пороге веранды появился Опанас Маркович с костылем в руке, и молодая соседка в отчаянии шагнула к нему.