Родной очаг

Гуцало Евгений Филиппович

— А ты не дыши! — глухим бубном из собачьей кожи бубнил завфермой Чернега, и приплюснутые ноздри зло раздувались.

— Я хоть на воле надышусь, а телята взаперти и днем и ночью!

— То-то и оно, что привыкли и не ссорятся, а ты ругаешься.

— Не ссорятся? А ревут как!

— Поревут — здоровее вырастут, — отвечал мудрец.

— А как же, от их рева много мяса нарастет… Хоть бы в кормоцехе корма готовили как следует, а то от ваших рационов телята скоро с ног свалятся.

— Как-то оно будет, ты не приставай.

— Как-то оно будет? А как не приставать, когда от такого догляда — оплата с мизинчик?

— И не ври, возле телят имеешь

настоящую живую копейку, не то что учитель в школе!

— Да сколько та моя копейка стоит, когда телята — одна шкура да ребра.

Значит, глотнула злого огня, когда с Чернегой поссорилась на ферме, а потом этот злой огонь не выдохнула из груди. Да и как ты выдохнешь, коли встретилась с Олькой, которая как раз разносила почту и сунула ей письмо для постояльца… мол, отдай. Сунула конверт и дальше отправилась, а у Гани ладони словно обожгло; обратный адрес был — Котюжинцы, почерк женский. Не помня себя, распечатала — и в ладонь ей порхнула фотокарточка, такая маленькая, как листочек. С фотографии чистыми глазками смотрел мальчик лет семи, обратная сторона была исписана каракулями: «Дорогому папе скучающий Ваня». И никакого письма в конверте.

Ага, это та шлендра весточку прислала, ведь ребенок сам не догадался бы, это та неряха сманывает назад — уже нагулялась, это та пройдисветка мозгует, как бы хозяина домой вернуть.

В рукав блузки спрятала конверт с фотокарточкой, — ни за что не отдаст! И гнев, зажженный в душе ссорой с завфермой, завихрил-заметелил злые мысли.

До вечера всякое в голове ее варилось, всего и не пересказать… В сумерках постоялец вошел во двор, в руке нес сетку с несколькими буханками хлеба. Вишь, старательный, и для нее прихватил. Поужинают картошкой, уже доходит в кастрюле, сейчас вот шкварок поджарит и нарвет в огороде молодого лука, огурчиков. Странно, и готовить захотелось с тех пор, как мужской дух затеплился в хате, и вкуснее стала еда.

Когда переступил порог хаты, когда авоську с хлебом положил на лавку, все приглядывалась к его веснушчатому лицу, будто с лица хотела напиться воды.

— Тюльки вот купил, посолонцуем, — сказал, давая ей сверточек с пряной тюлькой.

Сели за стол, ужинали. Ганя рассказала про ссору с завфермой, а потом — так случилось, будто кто наколдовал против ее воли, — достала из рукава то письмо. Роман, взвив брови, пасмурным взглядом рассматривал фотографию. Все надеялась — ударит вопросом, почему конверт распечатан, почему в конверте нет письма, но не спросил. Лишь слетело с его уст:

— Гм, скучающий Ваня…

— Дети, они такие, — сказала, хотя тянуло за язык, что не детской руки это послание писано, что детской рукой водила хитрая материна рука. — Слышишь? А может, ты взял бы хлопца сюда, раз мать крутит хвостом. Тут ему воля вольная, и не скучал бы по тебе. И играть есть где, и школа близко.

Наступила в хате тишина, лишь часы цокали на стене, сыпали неживые звуки.

Снова пришло воскресенье, и в это воскресенье они с Романом многое успели сделать, ведь если ты на телятнике, а мужик на стройке, то в какой же день обернуться со своими делами, как не в воскресенье. Уже затевал разговор про поросенка, мол, теперь, когда женщина имеет постояльца, то и кушаний всяких больше, а значит, и объедков, — почему ж они должны пропадать? И вытащил ее в район на базар в воскресенье, тут уж они нагляделись на этих поросят — и сосунков, и подсвинков, и свиней, и кабанчиков. Ганя взяла бы какого подешевле, но он таки советчик из советчиков, присматривался:

длинные ноги или короткие, высоко брюшко или низко, какая шерсть — лежит или торчком, какой загривок, какое рыло, какие уши, как закручивает хвостик. И наконец выбрал по вкусу: чтоб он не носился, как борзая, по загону, чтоб не рыл под собой, чтоб к корму был охоч и нагуливал сало и мясо. У Гани не хватило десятки на поросенка, он не пожалел своей десятки, конечно, должен ведь платить за жилье, так пусть десятка пойдет в аванс.

И не понять, кто из них больше тешился удачной покупкой, а только оба в попутном автобусе радостно прислушивались, как он, спрятанный в мешочек под сиденьем, похрюкивает и повизгивает.

В то самое воскресенье, едва успели поросенку найти место в хлеву, должны были спешить на свадьбу!

Ганя еще молодой девушкой бывала на свадьбах — где ж еще молодым ногам поплясать. А как стала старой девой, может, ногам еще и не терпелось пуститься в пляс, но ведь… Подружки повыходили замуж, растят детей, а те, что помоложе, уже не зовут, у молодых и подруги моложе. А тут вдруг — позвали…

Пригласили не жених с невестой, а отец жениха дядько Трофим, тот, что постояльца привел в хату. Трофим знал: после свадьбы молодые захотят свить свое гнездо, — ведь кому охота возиться с тещей или свекровью. Конечно, сами хату не построят, они только на язык скорые, а как до дела дойдет — по-медвежьи неторопливы. Придется строить ему, дядьку Трофиму. Если б не покалеченная нога, управился бы, а так придется звать помощника, лучшего же помощника, чем Роман, не сыскать, каменщик умелый. Как же не позвать на свадьбу, заранее заручиться согласием?

Ганя знала, что ее зовут ради Романа, но не совсем и признавалась себе в этом. Радовалась, что позвали как пару — мужа с женой! Оделась во все праздничное, а когда увидела перед собой нарядного Романа, то словно бы и глазам своим не поверила: в костюме, при галстуке, гладенько причесанный свирепый чуб; был совсем не похож на худущего, забрызганного раствором каменщика, каким вечером возвращался с комбикормового, а на бухгалтера или учителя. И постоялец так же был поражен видом своей хозяйки: в цветастой юбке, в вишневой блузке с короткими рукавами, подобрав красной ленточкой волосы над выпуклым смуглым лбом, она казалась малознакомой молодицей, встретишь такую на улице — и хочется невольно улыбнуться, хочется обернуться ей вслед.

— А подарки! — в отчаянье вскрикнула Ганя. — Кто ж на свадьбу без подарков идет?

— Можно и без подарков, — сказал Роман. — Теперь заведено конверты вручать.

— Какие конверты?

— С деньгами. У тебя есть конверт? Дай-ка…

Ганя кинулась искать конверт — нет. Метнулась к соседке Ольке, почтальону, хорошо, что дома застала. Вернулась с конвертом. Задохнувшись и смутившись, шагнула в хату — и вдруг сама себя шлепнула ладонью по лбу:

— Вот же бестолковая, совсем запамятовала, что денег нет, ведь на поросенка истратила, а слово теплое в конверт не положишь!

Роман до чего додумался? Засунул в конверт пачечку своих денег, послюнил конверт, заклеил и надписал карандашом: «От Гани и Романа». Как увидела это — «от Гани и Романа», спросила сиплым, чужим голосом:

— Что ж там подумают, а? Вот так — от Гани и Романа!

— Пусть думают, что хотят.

— Может, не подписывать?

— Э-э, не подписывать нельзя. Затеряется наш конверт между другими, забудется, что мы с деньгами гостевали, а не с голодными ртами. Знаешь, как теперь молодые проводят свою первую брачную ночь?