Родной очаг
Шрифт:
С этой сельской околицы лес будто вклинивался в Терновку, разрывая ее на два отдаленных кутка, но ноги знали тропинку — и уже скоро стоял перед скособоченными воротами, за которыми золотился спорышом двор, а в венке расцветших подсолнухов, словно убранная в цветистый рушник, весело так стояла хата-щеголиха.
И во двор вошел, как в свой, и дверь в хату открыл, даже не постучав. С порога увидел — за застланным скатертью с каймою столом обедали, и на его появление повернулись удивленные лица.
— Бог
— Сте-е-епа-а-ан!.. — всплеснул у хозяйки Марии голос как-то не по-человечески, а по-птичьи. Заплетаясь ногами в длинной сборчатой юбке, шагнула к гостю — и замерла перед ним, оторопело глядя вылинявшими, как небо в зной, глазами. — А тут пустили про тебя такой слух…
— Какой слух?
— Аж язык не поворачивается… Будто тебя уже земля забрала…
— Меня? Земля?..
— А ты ведь живой и здоровый…
— Вот вам тюльки и селедки из Монастырища привез, — и он передал в потрескавшиеся хозяйкины руки промасленный пакет. — И кто мог такое сбрехать? Если б земля забрала, разве я селедку и тюльку привез бы?
— Конечно, конечно, — молвила Мария, а у самой дрожали губы.
От стола отозвался сын Матвей, что из ближнего города наведывался к матери на субботу и воскресенье. Уже выпил чарку-другую, и лицо посинело лепестками пионов, и глаза полыхали жарким светом.
— Иль вы, дядько Степан, не знаете, что вас готовы живым в могилу зарыть?
— Да я еще крепкий, при здоровье, сам еще не одного закопаю, — буркнул.
— Вы закопаете или не закопаете, а вас уже закопали, — засмеялся Матвей без сочувствия, язвительно. — Вот садитесь за стол, поговорим.
Выпили водки и захрустели огурцами, а так как Матвей не привык держать язык на привязи, то сразу же выпалил:
— Вы, дядько Степан, напрасно топчете дорожку к моей матери.
— Как это напрасно? — от неожиданности огурец застрял у него в горле. — Скажи яснее.
— Куда уж яснее! Напрасно — и квит!
— Мария, что я слышу? — вытянул испещренную бороздками шею к хозяйке, что заглядывала в сковородку на плите. — Или уши мои недослышат?
— Мы уже и помянули вас с матерью!
— Помянули?.. Мария! — напрасно обращался к хозяйке, которая словно оглохла, переворачивая на сковородке шипящее мясо с луком.
— Помянули душу вашу грешную, — криво усмехался Матвей. — Ну, то пилось за ваш упокой, теперь можем выпить и за здравие, чего там…
— Давай за здравие! — стукнул кулаком по столу Варченко.
— Так будьте здоровы! — и хекнул с густым вскриком Матвей. — А дорожку все-таки напрасно топчете, потому что я забираю мать в город, здоровье у нее не то, чтоб самой в хате хлопотать и за землей приглядывать. Усадьба ей уже не в радость. Внуки повырастали, так что будет сидеть сложа руки.
— Где ж это я сидела сложа руки? — донеслось от плиты. — Не приучена…
— Научитесь,
— А я думал… Может, сойдемся с Марией. — У Варченко лицо посерело, как талый снег. — А ты тут решил… и за мать, и за меня.
— Я не решал, я только помогал решать! Иль я чужой, чтоб не помочь?
— Почему раньше не брал из Терновки? Да потому, что мать, все, что имела с огорода или из хлева, — все тебе!
— Конечно, помогала, спасибо. В городе с базара не накупишься, детей и внуков без материнской помощи не прокормил бы, это правда.
— А как не та потяжка с земли, потому что Мария изработалась, так можно и забрать?
— А чего матери пропадать в пустой хате? Изработалась, а вы, дядько Степан, вижу, надумали пожалеть ее, как волк кобылу пожалел… Нет у нее силы еще и на вас работать, езжайте к своим детям, пусть они о вас заботятся, вот!
Мария переложила со сковороды готовое мясо в миску, поставила на стол.
— Где ж ты поместишь ее там в квартире? Три комнаты! И если б один, а то сын с семьей еще не отделился…
— Скоро отделится, дядько Степан, уже завод взял на очередь, а раз взял — жилье дадут… — И похвастался: — Даже машину купим, о!
— Тут продадите, — кивнул на хату, — а чтоб потом жалеть не довелось гнездо, назад не выкупите… В городе сельским трудно живется на старости… Что же я, Марию в свою хату не пустил бы?
— Пустили б, дядько Степан? По вашей милости должна на старости в чужой хате жить? — Матвей расселся на лавке, раскинув руки-жерди. — Видать, моей матери уже не до замужества с покойником.
— Сы-ы-ын… — умоляюще отозвалась Мария от посудника, где перетирала полотенцем посуду, чтобы не сидеть без дела.
Сизая пена зацвела в уголках уст Варченко:
— За наговор — и к суду, понял? Суд за такое не помилует! Что — живьем!..
Матвей булькал смехом, словно кипяток у него в груди кипел.
— Мама, слышите? Только что женихался — и уже на суд! Это того, который выпил за ваше здоровье? Э-э, уж лучше за упокой… Уходите из нашей хаты, дядько Степан. Раз люди вас похоронили, так и мы вместе с людьми. Зачем было выгребать наверх, ха-ха-ха!
Варченко, Дергая лошадиной своей головой, дрожащей рукой нащупал на лавке шляпу и уже с порога спросил:
— Мария, кто его против меня настроил?
Женщина, отвернувшись к посуднику, хоть бы слово, а Матвей кинул в спину:
— Сами, дядько, и настроили, кто ж еще.
И когда за гостем громыхнуло опрокинутое ведро, когда ворота словно выплюнули его на улицу, сын сказал:
— Мягкое у вас сердце, мама, вот и пустили в душу такого Люцифера, а не нужно его ни вам, ни мне… Видите, вся Терновка отреклась, живьем в гроб положила… А ему почему-то не лежится, а! Бегает, женихается…