Рикша-призрак
Шрифт:
— Обычный порок мужчин. Мне не нравится, что он все-таки ухаживает за некоторыми девушками, разочаровавшимися в выборе. Но мою Хольт он больше не будет преследовать, об этом уж я позабочусь.
— Я думаю, что м-с Дельвиль на некоторое время овладела его вниманием.
— А как вы думаете, осведомлена она, что он глава семейства?
— Не от него, во всяком случае. Меня он заклинал соблюдать абсолютную тайну. Для того я вам и говорю. Известен вам подобный тип мужчин?
— Благодаря Богу, не особенно близко! Обычно, когда мужчина начинает при мне порицать свою жену, я нахожу в себе посланную мне Богом способность
— Я не такая. Мне не хватает юмора.
— Развивайте его. Юмор был моей главной опорой много лет, прежде чем я осознала это. Умение пользоваться этой способностью спасает женщину в то время, когда она уходит из-под влияния религии, воспитания, семьи. А нам всем необходимо иметь какую-нибудь защиту для спасения.
— А как вы думаете, эта Дельвиль обладает юмором?
— Одежда выдаёт её. Ну разве может женщина, которая носит под левой рукой свой supplement, иметь понятие о пригодности вещей, как бы ни были они незначительны? Если она отставит танцмейстера после того, как увидит его хоть раз танцующим, я буду уважать её. Иначе…
— Только не слишком ли мы поспешили со своим заключением, дорогая? Вы видели эту женщину у Пелити, через полчаса вы видите её прогуливающейся с танцмейстером, а ещё через час вы встречаете её в библиотеке.
— Всюду с танцмейстером, запомните это.
— Всюду с танцмейстером, пусть так, но все-таки это не даёт ещё повод воображать…
— Я ничего не воображаю. Я не хочу воображать. Я говорю только, что танцмейстер потому и привлекателен для неряхи, что они оба друг друга стоят. Я уверена, что если он действительно такой, каким вы его описываете, он держит жену в рабстве.
— Она на двадцать лет моложе его.
— Бедное создание! И, в конце концов, после всего его позирования, фанфаронства и лжи — его рот под растрёпанными усами прямо создан для лжи — он будет награждён согласно его достоинствам.
— Желала бы я знать, какие у него достоинства? — сказала м-с Маллови.
Но м-с Хауксби нежно прожужжала, низко наклонив голову над страницами новой книжки: «На ловца и зверь бежит, дорогая моя» — у этой особы был необузданный язычок.
Через месяц она возвестила о своём намерении нанести визит м-с Дельвиль. Обе — и м-с Хауксби, и м-с Маллови — были ещё в утренних капотах, и во всем доме царило чрезвычайно мирное настроение.
— Я пошла бы, в чем сидела, — сказала м-с Маллови. — Это было бы деликатным комплиментом её стилю.
М-с Хауксби рассматривала себя в зеркало.
— Я пошла бы, не переодеваясь, чтобы показать ей, какие должны быть утренние капоты. Это могло бы развеселить её. Но в самом деле я надену белое платье — эмблема юности и невинности — и новые перчатки.
— Я советовала бы надеть что-нибудь потемнее, если вы действительно пойдёте! Белое очень пострадает от дождя.
— Ничего. Я хочу возбудить её зависть. По крайней мере, попробую, хотя мало надежды на женщину, которая привыкла носить кружевные воротнички.
— Праведное небо! Когда же она была так одета?
— Вчера, на прогулке верхом с танцмейстером. Я встретила их на Джакко, и кружева уже размокли от дождя. К довершению эффекта её шляпа была не первой свежести и держалась на резинке под подбородком. Я могла только презирать её.
— Мальчик Хаулей был с вами?
— Ну разве может мальчик замечать такие вещи? Могла ли бы я любить его, если бы он был такой? Он рассматривал её нахальнейшим образом и как раз в то время, когда я думала, что он обратил внимание на резинку, он сказал: «Есть что-то привлекательное в этом лице!» Я немедленно задала ему головомойку. Я не особенно люблю, когда мальчики разговаривают о привлекательных лицах.
— За исключением вашего, конечно. Но я не удивлюсь, если Хаулей нанесёт ей визит.
— Это уже запрещено ему. Будет с неё танцмейстера и его жены, когда она приедет. А любопытно было бы видеть м-с Дельвиль и м-с Бент вместе.
М-с Хауксби отправилась и через час вернулась слегка возбуждённая.
— Нет границ вероломству юности! Я приказала Хаулею, если он ценит наши отношения, не наносить ей визита. И первый человек, на которого я наткнулась — буквально наткнулась — в её маленькой, тёмной и тесной гостиной, был Хаулей. Она заставила нас ждать десять минут и затем появилась, надев на себя что-то из корзины с грязным бельём. Вы знаете, дорогая, какой я могу быть, когда постараюсь. Я была великолепна, ве-ли-ко-лепна! Поднимала глаза к нему в невинном созерцании, опускала их долу в великом смущении, конфузливо вертела в руках ридикюль и так далее. Хаулей хихикал, как девочка, а я уничтожала его грозными взглядами.
— А она?
— Она сидела, съёжившись, в углу кушетки, с таким видом, как будто страдала от сильнейших болей в желудке. Я с трудом удерживалась, чтобы не расспросить её о симптомах болезни. Когда я поднялась, чтобы уходить, она хрюкала совершенно как буйвол в воде, когда ему лень двинуться с места.
— Неужели и это было?
— Стану я выдумывать, Полли! Лень, настоящая лень, ничего иного… Или она была так одета, что могла только сидеть. Я пробыла там лишних четверть часа, чтобы проникнуть в этот мрак, чтобы разгадать обстоятельства, в которых она живёт, пока она сидела, свесив язык на сторону.
— Лю-си!
— Хорошо, язык возьму обратно, хотя я уверена, что если этого не было при мне, то было тотчас же после моего ухода из комнаты. Во всяком случае, она лежала, как чурбан, и хрюкала. Спросите мальчика Хаулея, дорогая. Я верю, что это хрюканье должно было выражать что-нибудь, но это было так неясно, что я не могла разобрать.
— Вы положительно неисправимы.
— Неисправима! Будьте со мной вежливы, я жажду мира и почёта, не отнимайте моё единственное удобное кресло перед окном, и я буду кротка, как ягнёнок. Но я не выношу, когда вместо разговора слышу рычанье или хрюканье. Вам это нравится? Представьте себе, что она излагает вам свои взгляды на жизнь, на любовь к танцмейстеру и делает все это нечленораздельными звуками.
— Вы придаёте слишком большое значение танцмейстеру.
— Он пришёл, когда мы уходили, и неряха просияла при виде его. Он со смаком улыбнулся и расположился в этой тёмной конуре с подозрительной фамильярностью.
— Не будьте так беспощадны. Единственный грех, которого я не могу простить.
— Прислушайтесь к голосу истории. Я описываю только то, что видела. Он вошёл, куча на диване зашевелилась, Хаулей и я поспешили откланяться. Он разочарован, но тем не менее я сочла своей обязанностью отчитать его за это посещение. Вот и все.