Рейнеке-лис
Шрифт:
Голову сильно рванул он – и вырвал, но по уши морду
Всю ободрал и оставил и шерсть и кожу в колоде.
Нет! Никто не видал столь жалкого зверя! Хлестала
Кровь по ушам. Что проку, если он вытащил морду?
Лапы-то все же в колоде зажаты! И тут он рванул их
Резким рывком – и хоть вырвал, но окончательно спятил:
Когти и шкуру с обеих лап он оставил в чурбане.
Ах, это вовсе не пахло медом любимым, которым
Лис обнадежил его! Путешествие
Сколько же выпало горя ему и страданий! Вся морда
Залита кровью, и лапы в крови; стоять он не может,
Ползать не может, бежать – и подавно,
А плотник – все ближе.
С плотником вместе и вся толпа на него нападает:
Всех обуяло желанье убить его! Даже священник
Длинную жердь захватил и Брауна издали лупит.
Вертится бедный туда и сюда, а толпа напирает:
Те наступают с дрекольем, эти идут с топорами;
Тут с кувалдой, с клещами кузнец, там – держат лопаты,
Заступы. Все его били, кричали, горланили, били
Так, что от страха и мук он в собственном кале катался.
Все на него навалились, никто отставать не желает:
Шлеппе тут был колченогий и толстоносый был Людольф —
Самые злющие парни, Герольд в скрюченных пальцах
Держит цеп деревянный – так и молотит! А рядом —
Зять его, Кюкельрей толстый. Как эти двое лупили!
Абель Квак с фрау Юттой-кухаркой трудились не меньше.
Тальке, жена Лорде Квака, лоханкой хватила беднягу.
Да и не только они: сюда поголовно сбежались
Все и мужчины и бабы, все жаждали смерти медведя.
Кюкельрей всеми командовал, знатностью чванясь, – еще бы!
Фрау Виллигетруда с задворков ему приходилась
Матерью. Это – известно. Отец неизвестным остался.
Впрочем, был разговор, – мол, чернявый косарь этот Зандер,
Малый очень бедовый (во сне) – вот он-то, пожалуй,
(Так говорили) отец, мол, и есть этот самый… А камни
Градом летели в несчастного Брауна. Ах, эти камни!
Плотника брат подскочил, увесистой длинной дубиной
Так тут медведя по черепу трахнул, – он света невзвидел,
Но от чудовищной боли стал на дыбы он – и сразу
Ринулся прямо на баб, а те как шарахнутся с визгом,
Падают, топчут друг друга, иные бултыхнулись в воду.
Место же было глубоким… Патер кричит, надрываясь:
«Люди! Смотрите! Плывет фрау Ютта, кухарка, в салопе!
Вот и прялка ее! Мужчины, спасайте! Поставлю
Пива две бочки в награду, грехи отпустить обещаю!..»
На издыханье покинув медведя, все бросились в воду —
Женщин спасать и всех пятерых извлекли, слава богу!
Так. А покуда крестьяне на
Браун с отчаянья бросился в воду, ревя, как безумный,
От нестерпимых мучений. Он предпочел утопиться,
Лишь бы уйти от позорных побоев. Он сроду не плавал, —
Значит, рассчитывал с жизнью своею разделаться сразу.
Сверх ожиданья почувствовал он, что плывет, что теченье
Быстро уносит его. Заметили это крестьяне,
Стали кричать: «Позор! Мы посмешищем будем навеки!»
Все от досады обрушились тут же с бранью на женщин:
«Дома бы лучше сидели! Вот из-за вас преспокойно
Он уплывает себе!..» Пошли, осмотрели колоду, —
Видят в расщелине клочья шерсти и кожу с медвежьей
Морды и лап. Ну, и смеху же было! Крестьяне шутили:
«Э, ты вернешься, косматый, – в залог ты нам уши оставил!»
Так над медвежьим увечьем они издевались. Но сам он
Рад был, что хуже не кончилось. Как мужиков этих грубых
Он проклинал! Как лапы и рваные уши болели!
Клял он предателя Рейнеке также. С проклятьями в сердце
Плыл он и плыл, уносимый сильным и быстрым потоком.
Чуть не на милю его отнесло за короткое время.
Тут кое-как он и выполз на сушу, на этот же берег.
Солнце еще не видало столь удрученного зверя!
Он и не думал дожить до утра, – он думал, что тут же
Дух он испустит. «О Рейнеке, лживый, коварный предатель!
Подлая тварь!» При этом он вспомнил крестьян и побои,
Вспомнил чурбан, и еще раз проклял он лисье коварство…
Сам же Рейнеке-лис после того, что он дядю
Так замечательно свел на базар, угостить его медом,
Сбегал за курочкой (место он знал!) и, зацапнув там штучку,
С легкой добычей махнул тем же берегом вниз по теченью.
Жертву он быстро уплел и, спеша по делам неотложным,
Так бережком и бежал по теченью, пил воду и думал:
«Ох, до чего же доволен я, что остолопа-медведя
К праотцам ловко спровадил! Бьюсь об заклад я, что плотник
Славно его топором угостил! Медведь был настроен
Издавна недружелюбно ко мне. Наконец мы в расчете.
Я его дядюшкой все величал, но теперь он в чурбане
Кончился, надо считать! Я счастлив по гроб моей жизни:
Всех его ябед и пакостей впредь уж не будет!..» Но смотрит
Рейнеке дальше – и видит: валяется Браун избитый.
За сердце так и схватила досада: «Он жив, косолапый!»
«Рюстефиль, – думал он, – ты недотепа, ничтожество, олух!
Ты отказался от этого вкусного, жирного блюда?