Революция 2. Начало
Шрифт:
Еще через четверть часа Соломон решил, что самое время разлить по рюмкам цианистый калий.
— Не взял бы он по ошибке рюмки с ядом, — услышал по возвращении Шломо встревоженный голос великого князя.
— Этого не случится, ваше сиятельство, — успокоил его Пуришкевич. — Юсупов отличается, как я вижу, громадным самообладанием и хладнокровием.
Соломон спрятал усмешку в накладные усы и потер подбородок. От въевшегося в поры грима начинала зудеть кожа.
Внезапно Пуришкевич поднял вверх палец.
—
Соломон тоже услышал нарастающий рокот мотора. Он подскочил к граммофону и быстро завертел ручку. Еще мгновение — и игла опустилась на испещренный бороздками миньон.
Сквозь шипение пластинки и барабанную дробь марша со двора прорвался звук хлопающих дверец автомобиля.
Под аккомпанемент флейт скрипнула дверь черного хода, и на площадке затопотали ноги, стряхивающие снег.
Прежде чем из граммофонной трубы вырвалось первое «Yankee Doodle went to town…», незнакомый голос внизу громко спросил:
— Куда, милай?
***
Феликс ненавидел Распутина.
Он ненавидел в этом зарвавшемся мужике все. Его обросшее неопрятной бородой длинноносое лицо. Его маленькие и близко посаженные темно-серые глаза, глубоко утопленные в глазницах. Вечно подозрительный, испытующий взгляд из-под густых нависших бровей. Слащавую, но вместе с тем злую и плотоядную улыбку, звук его вкрадчивого голоса. Хамскую манеру держаться извечным хозяином положения.
Он ненавидел его привычку выдумывать каждому прозвище. Свое — «Маленький», уничижительное и нарочито подчеркивающее, что есть еще и Большой Феликс Юсупов, он ненавидел почти так же, как и привычку Распутина называть его «милай».
А еще он его боялся.
— Куда, милай? — ласково спросил Распутин.
Феликс скрипнул зубами и задвинул дверной засов.
— Вниз по лестнице, — изобразил он улыбку, повернувшись к Старцу. — Столовая у нас там.
Распутин же, напротив, смотрел наверх. Туда, откуда доносились ритмичные аккорды американской песенки.
— А там что? Кутеж? — Распутин ткнул пальцем в сторону кабинета.
— Нет, — помотал головой Феликс, — у жены гости. Они скоро уйдут, Григорий Ефимович. А пока пойдемте в столовую, выпьем чаю.
Не снимая галош, Распутин протопал по персидскому ворсу к камину. Погрел в его тепле длинные пальцы и прошел в будуар.
— Богато тут у тебя, — скидывая шубу и бобровую шапку на диван, протянул Распутин. — Затейливо.
Потыкав кончиком галоши медвежью морду, он повернулся к зеркальному шкафу.
— Ящик-то какой хитрый! — словно ребенок, всплеснул руками Старец. Раскрыл дверцы и запустил в зеркальный лабиринт руку. — Вроде как и дна нет, а тронешь — вот оно! — восхищенно повернулся он к Юсупову. — Хороша диковина!
Уже раздевшийся Феликс разливал чай.
— Садитесь, Григорий Ефимович, — поставил он чашку на блюдце. — Пейте, закусывайте. Я по
Феликс пододвинул к Распутину блюдо с шоколадными и миндальными пирожными.
— Спасибо, Маленький, уважил. — Старец взял одно из них и отправил в рот. — А сам чего?
— Да сладкие они больно, — скривился Феликс, чувствуя, как пронизывает его взгляд Старца. — Не люблю сладкого.
— А я вот до него большой охотник, — пробуя теперь шоколадное, улыбнулся Распутин. — Много ли радостей-то в жизни, милай? Сахарок-то — он душу радует!
Феликс внимательно следил за Распутиным. Яд должен был подействовать немедленно, но Старец не выказывал ни малейших признаков отравления.
Время шло. Наверху раз за разом заканчивался и начинался снова веселый «Янки-Дудль». Феликс чувствовал, как с каждым заходом все больше натягиваются его нервы. Словно их наматывают на заводную ручку граммофона.
Распутин меж тем прикончил все миндальные пирожные и допивал третью чашку чая. Феликс отчаянно тянул время.
— Григорий Ефимович, а зачем Протопопов к вам заезжал? — спросил он, перебрав уже все нейтральные темы. — Все боится заговора против вас?
— Да, милай, мешаю я больно многим, — Распутин облизал замаранные шоколадным кремом пальцы, — что всю правду-то говорю. Не нравится аристократам, что мужик простой по царским хоромам в грязных сапогах шляется. Все одна зависть да злоба. А что мне их бояться? Ничего со мной не сделают. — Старец наклонился вперед и понизил голос: — Заговорен я против злого умысла. Пробовали, не раз пробовали, да Господь все время просветлял, — погрозил он в пустоту длинным пальцем. — А ежели только тронут меня — плохо им всем придется, — закончил Распутин. Откусил от последнего пирожного и улыбнулся мерзкой, плотоядной улыбкой.
Феликс почувствовал, как под острым прищуром Старца теряет остатки самообладания.
Вдруг Распутин закашлялся, будто поперхнувшись, и схватился за горло.
— Вам плохо, Григорий Ефимович? — Феликс вскочил на ноги.
— Что-то в горле першит, милай, — ответил тот. — Налей рюмочку.
Юсупов тотчас оказался у винного столика. Откупорив бутылку красного, он залил вином яд и подал Распутину.
— Ваше здоровье, — Феликс поднял безопасную рюмку и по-гусарски, в два глотка осушил.
Распутин пил медленно, с удовольствием. Мелкими глотками смакующего знатока.
— Откуда такое? — одобрительно крякнул он и поставил рюмку перед собой.
— Из Крыма, — ответил Феликс неровным голосом. — С наших виноградников.
— И много у тебя его?
— Целый погреб, — мотнул головой Юсупов, ожидая, что Распутин вот-вот повалится замертво.
Но Старец и не думал умирать.
— Это хорошо, — откинулся он на спинку стула, вытянул ноги и заложил руки за голову. — И мадера есть?